Приемная врача, очень маленькая, была почти полна, когда вошла с мужем миссис Терпин, очень крупная женщина, чье присутствие сделало приемную еще меньше на вид. Она воздвиглась у журнального стола в центре помещения, наглядно показывая, что оно нелепое и негодное. Маленькими блестящими черными глазами оглядела всех пациентов и оценила положение дел с сидячими местами. Был один свободный стул и место на диване, где расположился светловолосый мальчик в грязном синем комбинезоне, кто-то должен был ему сказать, чтобы подвинулся и дал место даме. Малыш, лет пять или шесть, но миссис Терпин сразу поняла, что никто ему этого не скажет. Он вяло раскинулся на диване, руки без дела опущены по бокам, глаза без дела сидят в глазницах, из носа течет бесконтрольно.

Миссис Терпин твердо положила ладонь Клоду на плечо, а затем голосом, охватывающим всех готовых слушать, произнесла: «Клод, иди сядь на тот стул» – и подтолкнула его к свободному месту. Клод был поменьше ростом, чем миссис Терпин, румяный, лысый мужчина крепкого сложения, но он пошел и сел, как она велела, видно было, что привык ее слушаться.

Миссис Терпин осталась стоять. Кроме Клода, единственным мужчиной в комнате был худой жилистый старик с ладонями ржавого цвета, он положил их себе на колени и сидел с закрытыми глазами, то ли спал, то ли умер, то ли прикинулся спящим или мертвым, чтобы не вставать и не уступать ей место. Она с облегчением остановила взгляд на хорошо одетой седоватой даме, которая встретилась с ней глазами, как бы говоря: будь это мой ребенок, он бы знал, как себя вести, и подвинулся бы, места достаточно для вас обоих.

Клод со вздохом поднял глаза и шевельнулся, собираясь встать.

– Сиди, сиди, – сказала миссис Терпин. – Ты же знаешь, тебе надо беречь эту ногу. У него на ноге язва, – объяснила она всем.

Клод закинул каблук на журнальный стол и закатал штанину, показывая лиловую шишку на пухлой мраморно-белой икре.

– Ну надо же! – сказала приятная дама. – Отчего это у вас?

– Его корова лягнула, – объяснила миссис Терпин.

– Боже мой! – воскликнула дама.

Клод опустил штанину.

– Может быть, малыш подвинется, – предложила дама, но мальчик не пошевелился.

– Кого-нибудь сейчас пригласят, – сказала миссис Терпин.

Она не понимала, почему врач – они такие деньги берут, в больнице пять долларов в сутки только за то, что он сунет голову в палату и бросит на тебя взгляд, – не может устроить у себя приемную попросторнее. Эта ненамного больше, чем гараж. Стол завален засаленными журналами, на краю его стоит большая зеленая стеклянная пепельница, полная окурков и ватных шариков с пятнышками крови. Имей она, миссис Терпин, отношение к этому месту, пепельницу бы опорожняли вовремя. У дальней от входа стены стульев не было. В ней была проделана сквозная прямоугольная выемка, окно во внешний кабинет, где ходила медсестра и сидела секретарша, слушая радио. Листья пластикового папоротника в позолоченном горшке, стоящем в этой выемке, опускались почти до полу. По радио приглушенно звучала евангельская музыка.

Дверь кабинета приоткрылась, и медсестра с высочайшей копной желтых волос, какую миссис Терпин видела в жизни, просунула лицо в щель и позвала очередного пациента. Женщина, сидевшая рядом с Клодом, схватилась за подлокотники стула и с трудом поднялась; она одернула платье, отлепляя его от ног, и проковыляла в дверь, за которой скрылась медсестра.

Миссис Терпин опустилась на освободившийся стул, где ей было тесно, как в корсете.

– Я бы рада была уменьшиться, – сказала она и с комическим вздохом закатила глаза.

– Ну что вы, вы совсем даже не полная, – сказала элегантная дама.

– О-о, еще какая полная, – возразила миссис Терпин. – Вот Клод у меня, он ест все, что хочет, и весит сто семьдесят пять фунтов самое большее, а я – я только взгляну на что-нибудь вкусное и уже прибавила в весе. – Ее живот и плечи затряслись от смеха. – Ты все, что пожелаешь, можешь есть, правда, Клод? – спросила она, повернувшись к нему.

Клод только ухмыльнулся.

– Если у человека легкий характер, – сказала элегантная дама, – то, по-моему, совершенно не важно, сколько он весит. Характер – это все.

Рядом с ней сидела толстая девушка лет восемнадцати-девятнадцати и хмуро читала увесистую книгу в синей обложке, которая, увидела миссис Терпин, называлась «Развитие человека». Девушка подняла голову и обратила свой хмурый взгляд на миссис Терпин, как будто ей не нравилось, как она выглядит. Похоже, ее сердило, что кто-то разговаривает, когда она пытается читать. Лицо несчастной девушки было синеватое от угрей, и миссис Терпин от души ее пожалела: такой возраст – и такая внешность. Она дружелюбно улыбнулась девушке, но та еще сильней нахмурилась. Миссис Терпин сама была не худенькая, но кожа у нее всегда была хорошая, и сейчас, в сорок семь лет, на лице ни морщинки, только вокруг глаз немного от частого смеха.

Дальше, за некрасивой девушкой, сидел все в той же позе мальчик, а рядом с ним – худая сморщенная старушка в платье из набивного ситца. У них с Клодом в насосной стояли три мешка куриного корма точно такой же расцветки. Она с первого взгляда поняла, что старушка и мальчик пришли вместе. Видно было по тому, как они сидят: праздно сидят, сразу чувствуешь, что из белых нищебродов, казалось, хотят вот так досидеться до конца света, если их раньше никто не подымет. А под прямым углом, но рядом с хорошо одетой приятной дамой сидела женщина с тощим лицом, явно мать мальчика. На ней была желтая рубашка и свободные брюки винного цвета, и то и другое поношенное, в катышках, и по коже около губ было понятно, что закладывает в рот табак. Грязные песочного цвета волосы были перетянуты сзади обрывком красной бумажной ленты. Хуже ниггеров, ей-богу, подумала миссис Терпин.

По радио пели гимн «Я глянул вверх, Он глянул вниз», и миссис Терпин, которой он был знаком, вывела про себя последнюю строчку: «И знаю, что венец мне угото-ован».

Миссис Терпин, не подавая виду, всегда обращала внимание на то, как люди обуты. На хорошо одетой даме были красные с серым замшевые туфли под цвет платья. На самой миссис Терпин были ее хорошие черные лакированные кожаные лодочки. На некрасивой девушке были стандартные скаутские туфли и толстые носки. На старушке были теннисные туфли, а на матери мальчика – белая нищебродка, что тут скажешь, – нечто похожее на домашние шлепанцы: черная соломка с продернутой золотой тесьмой, ровно то самое, что ожидаешь на такой увидеть.

Иной раз поздно вечером, когда миссис Терпин не засыпалось, она задавалась вопросом, кем бы предпочла быть, если бы нельзя было быть собой. Допустим, перед тем, как ее сотворить, Иисус сказал бы ей: «Можешь выбрать одно из двух. Либо негритянка, либо белая нищебродка», – что бы она Ему на это? «Пожалуйста, Иисусе, очень Тебя прошу, – сказала бы она, – можно я подожду, пока еще какое место освободится?» Но Он бы сказал: «Нет, тебе отправляться прямо сейчас, и у Меня для тебя только эти два на выбор, так что решай». Она бы юлила, и вертелась, и упрашивала, и умоляла, но всё без толку, и наконец сказала бы: «Хорошо, делай меня тогда негритянкой – но не нищебродкой только». И Он сотворил бы ее аккуратной, чистой респектабельной негритянкой, ею же самой, но черного цвета.

Рядом с матерью мальчика сидела рыжеволосая женщина, довольно молодая, она читала один из здешних журналов и вовсю трудилась над жевательной резинкой, так жвачку эту и так, и в хвост ее и в гриву, как сказал бы Клод. Во что она была обута, миссис Терпин не видела. Не нищебродка, просто заурядная особа. Иногда миссис Терпин, улегшись вечером в постель, перебирала в уме категории людей. В самом низу цветные, большая их часть, не те, к которым она принадлежала бы, родись цветной, но большинство; дальше, на одном с ними уровне, – не выше, просто сбоку – белые нищеброды; дальше, над теми и другими, владельцы жилья, а над ними те, у кого и жилье собственное, и земля, вот как у них с Клодом. Над ней и Клодом люди, у которых куча денег, и дома́ намного просторней, и земли куда больше. Но тут все усложнялось, потому что иные, у кого куча денег, люди вульгарные, им место пониже, чем ей и Клоду, а иные, в ком хорошая кровь, потеряли деньги и должны снимать жилье, и, потом, бывают такие цветные, у которых и дом свой, и земля. В городе, например, есть цветной дантист, так у него два красных «линкольна», и бассейн, и ферма с зарегистрированным беломордым скотом герефордской породы. Обычно к тому времени, как она засыпала, все категории начинали вместе коловращаться и колошматиться у нее в голове, и ей снилось, что все эти люди без разбора набиты в один товарный вагон и их везут в газовую печь.

– Какие часы красивые, – сказала она и подбородком показала направо. Там висели большие настенные часы, их циферблат был оправлен в латунный взрыв солнечных лучей.

– Да, очень милые, – согласилась элегантная дама. – И идут точнехонько, – добавила она, посмотрев на свои часики.

Некрасивая девушка возле нее подняла взгляд на часы, усмехнулась, потом поглядела в упор на миссис Терпин и усмехнулась еще раз. После этого опять уставилась в книгу. Она явно была дочерью дамы: хотя по характеру ничего общего, овал лица у них был одинаковый и одинаковые голубые глаза. У дамы они приятно лучились, а у девушки попеременно то тлели, то вспыхивали на опаленном лице.

А вдруг Иисус сказал бы так: «Ладно, можешь либо белой нищебродкой, либо негритянкой, либо уродиной, выбирай!»

Миссис Терпин почувствовала, что ей ужасно жаль девушку, впрочем, подумала при этом, что одно дело быть некрасивой, другое – вести себя некрасиво.

Женщина с табачными губами повернулась на стуле и посмотрела на эти часы. Потом повернулась обратно и взглянула не на миссис Терпин, а немного вбок от нее. Один глаз у нее косил.

– А хотите знать, как такие часы заиметь? – спросила она громким голосом.

– Нет, у меня уже есть дома часы, я ими довольна, – сказала миссис Терпин. Если такая встрянет в разговор, то всех забьет моментально.

– Их за купоны зеленые дают, – сказала женщина. – На них-то он, видать, часами и разжился. Накопишь порядочно, можно столько всякого заиметь. Я вот бижутерией разжилась.

Тебе бы лучше мочалкой да мылом разжиться, подумала миссис Терпин.

– Я купила на них натяжные простыни, – сказала приятная дама.

Ее дочь громко захлопнула книгу. Она посмотрела прямо перед собой, напрямик сквозь миссис Терпин и дальше, за спину ей, сквозь зеленую занавеску и окно во всю стену. Глаза девушки вдруг зажглись каким-то диковинным светом, неестественным, каким ночью горят дорожные знаки. Миссис Терпин повернула голову посмотреть, что там такое делается снаружи, но ничего не увидела. Только бледные тени прохожих на занавеске. И никакой ведь причины не было, чтобы девушка именно ее выбрала мишенью для своих нехороших взглядов.

– Мисс Финли, – вызвала медсестра, приоткрыв дверь. Та, что жевала резинку, встала, прошла мимо нее и Клода и направилась в кабинет. Туфли у нее были красные, на высоком каблуке.

Некрасивая девушка все смотрела и смотрела на миссис Терпин в упор поверх журнального стола, как будто была все же какая-то особая и веская причина для неприязни к ней.

– Погода чудесная, вы не находите? – сказала мать девушки.

– Погода убирать хлопок, если ниггеров на это найти, – сказала миссис Терпин. – Но у ниггеров теперь на хлопок нет желания. Белый убирать хлопок не пойдет, а теперь и ниггер не пойдет – они как белые хотят быть.

– Пускай попробуют как белые, – сказала, подаваясь вперед, белая нищебродка.

– У вас есть хлопкоуборочная машина? – спросила приятная дама.

– Нет, – ответила миссис Терпин, – они половину хлопка оставляют на поле. Да у нас и не так уж много земли под хлопком. Хочешь сейчас фермерствовать, надо всего иметь помаленьку. У нас два акра под хлопком, свиней немножко, кур немножко и коровы беломордые, ровно столько, что Клод может сам с ними управляться.

– Вот чего я б не хотела ни в жизнь, – сказала нищебродка, вытирая губы тыльной стороной ладони. – Свиней. Противные, вонючие, хрюкают себе да роются где ни попадя.

– Наши свиньи не грязные и не вонючие, – возразила миссис Терпин, уделяя ей лишь крохотную толику внимания. – Они чище у нас, чем кое у кого дети. Их копыта и земли-то не касаются. У наших свиней загон с бетонным полом, – объяснила она, обращаясь уже к приятной даме, – и Клод каждый вечер окатывает их из шланга, а потом смывает все с пола.

Намного чище, подумала она, чем этот вот мальчик. Бедное противное маленькое существо. Он так и не пошевелился за все время, только засунул в рот грязный палец.

Женщина отвернулась от миссис Терпин.

– Ни за что бы я ни из какого шланга никаких свиней не окатывала, – сказала она стене.

Да у тебя бы их и не было, сказала про себя миссис Терпин.

– Хрюкают, роются и визжат, – пробормотала женщина.

– У нас всего помаленьку, – сказала миссис Терпин приятной даме. – Смысла нет иметь больше, зачем нам столько, что не управиться? Нас двое, и работники уж какие есть. Мы нашли в этом году ниггеров на хлопок, но Клод их должен с утра привозить, а вечером везти домой. Полмили пешком пройти не могут. Не могут – и всё тут. Я вам так скажу, – она весело рассмеялась, – мне, конечно, надоело ниггеров умасливать, но хочешь, чтоб они на тебя работали, изволь тогда их любить. Появляются утром, я к ним выскакиваю: «Доброго утречка!» – а потом Клод везет их на поле, и я машу им так, что рука отваливается, а они мне машут в ответ.

Она быстро-быстро помахала рукой для наглядности.

– Словом, у вас с ними согласие, – сказала дама, показывая, что прекрасно ее поняла.

– Да, милая моя, – сказала миссис Терпин. – А когда они обратно с поля, я выбегаю, несу им ведро воды со льдом. Вот теперь как, и дальше так будет, – сказала она. – Хочешь – не хочешь, надо привыкать.

– Я себе знаю одно, – сказала белая нищебродка. – Что две вещи я ни в жизнь: любить ниггеров и свиней из шланга окатывать.

И презрительно хмыкнула.

Взгляд, которым миссис Терпин обменялась с приятной дамой, означал, что у них на уме одинаковое: чтобы о чем-то знать, надо для начала кое-что иметь. Но всякий раз, как миссис Терпин переглядывалась с дамой, она чувствовала, что некрасивая девушка так и не свела с нее своих особенных глаз, и ей стоило труда потом возвращаться мыслями к теме разговора.

– Когда у тебя что-то свое имеется, – сказала она, – тебе заботиться надо об этом.

А когда у тебя нет ни шиша, добавила она молча, ты можешь себе позволить отправляться каждое утро в город и просто сидеть себе, поплевывая, на парапете у здания суда.

Причудливая крутящаяся тень прошла по занавеске у нее за спиной и бледно повторилась на противоположной стене. Потом о наружную стену здания звякнул руль велосипеда. Дверь открылась, и в нее вплыл поднос из аптеки-закусочной, на котором стояли два больших красных с белым бумажных стакана с крышками. Поднос держал высокий, очень черный подросток в пожелтевших белых брюках и зеленой нейлоновой рубашке. Он медленно, словно под музыку, жевал резинку. Он поставил поднос в сквозной выемке около папоротника и просунул голову во внешний кабинет, высматривая секретаршу. Ее там не было. Он облокотился на полочку по нижнему краю выемки и стал ждать, выставив узкий зад и вихляя им из стороны в сторону. Потом занес руку над головой, опустил и почесал себе затылок.

– Мальчик, видишь, там кнопка? – сказала миссис Терпин. – Нажми, и она придет. Она, наверно, где-то внутри.

– Нажму, и придет? – покладисто переспросил парнишка, как будто ни разу еще эту кнопку не видел. Он наклонился вправо и надавил на кнопку. – Она, бывает, выходит отсюдова совсем, – сказал он и, не снимая локтей с полочки, перекрутился назад, к своему как бы зрительному залу. Появилась медсестра, и он перекрутил туловище обратно. Она дала ему доллар, он порылся в кармане, зачерпнул монет и отсчитал ей сдачу. Она оставила ему пятнадцать центов на чай, и он вышел с пустым подносом. Тяжелая дверь медленно повернулась и, закрываясь, испустила сосущий звук. Некоторое время все молчали.

– Всех бы ниггеров обратно туда, в Африку, – сказала белая нищебродка. – Откуда пришли.

– Ну что вы, я не могу обойтись без моих добрых цветных друзей, – сказала приятная дама.

– Ниггер – он вовсе даже не самое плохое, что бывает на свете, – согласилась с ней миссис Терпин. – Как мы разные все, так и они тоже.

– Да, и нужны разные, чтобы земля крутилась как следует, – сказала дама своим мелодичным голосом.

Услышав это, девушка с плохой кожей стиснула зубы. Ее нижняя губа вывернулась наружу, обнажив бледно-розовую внутренность рта. Несколько секунд, и губа приняла обычное положение. Это была самая скверная гримаса, какую миссис Терпин видела в жизни, и на какой-то миг пришла уверенность, что гримаса была адресована именно ей. Девушка смотрела на нее так, словно всю жизнь знала ее и испытывала к ней неприязнь, всю жизнь, казалось, не только свою, но и миссис Терпин. Ты что, девочка, мы не знакомы даже, промолвила миссис Терпин про себя.

Она заставила себя вернуться к разговору.

– В Африку их высылать резона нет, непрактично, – сказала она. – Они не поедут. Слишком хорошо им тут живется.

– Будь моя воля, я бы не поглядела, поедут – не поедут, – сказала женщина.

– Всех туда не отправить никакими силами, – сказала миссис Терпин. – Прятаться начнут, ложиться, больными прикидываться, стонать, вопить, брыкаться, лягаться. Нет, туда их никакими силами.

– Как они сюда, – сказала нищебродка, – так пускай и отсюда.

– Их меньше было тогда, – объяснила миссис Терпин.

Женщина посмотрела на миссис Терпин как на идиотку, но этот взгляд миссис Терпин не смутил, ведь важно, кто смотрит.

– Нетушки, – сказала она, – они тут все останутся, тут можно махнуть в Нью-Йорк, найти себе кого побелее в жены или мужья и улучшить свой цвет. Они все этого хотят, все до одного, – свой цвет улучшить.

– А знаешь, что из этого выйдет? – спросил Клод.

– Нет, Клод, что? – спросила миссис Терпин.

У Клода в глазах блеснула искра.

– Беломордые ниггеры, – сказал он без тени улыбки.

Все засмеялись, кроме белой нищебродки и некрасивой девушки. Девушка вцепилась в книгу у себя на коленях побелевшими пальцами. Нищебродка переводила взгляд с лица на лицо, как будто решила, что тут собрались одни идиоты. Старушка в платье из мешковины продолжала безучастно смотреть через весь пол на высокие ботинки мужчины напротив, того, кто прикинулся спящим, когда вошли Терпины. Он смеялся от души, так и не сняв широких ладоней с колен. Мальчик на диване совсем завалился набок и почти уже уткнулся лицом в колени старушки.

Пока сидящие приходили в себя после смеха, тишину в приемной едва нарушал лишь слегка гундосый хор по радио:

Миссис Терпин не все слова улавливала, но воспринимала достаточно, чтобы соглашаться с духом песни, и она настроила ее на трезвый лад. Философия ее жизни – помогать всем, кому нужна помощь. Она никогда не скупилась, если рядом кто-то нуждался, белый или черный, нищеброд или из приличных. И из всего, за что ей хотелось сказать спасибо, больше всего она была благодарна вот за это. Скажи ей Иисус: «Ты можешь быть из высшего общества, иметь столько денег, сколько захочешь, и быть тоненькой и грациозной – но хорошей женщиной тебе тогда не бывать», она бы ответила: «Ну раз так, не сотворяй меня такой. Сотвори меня хорошей, а остальное не важно, пускай я толстой буду, пускай уродиной, пускай бедной!» Она воодушевилась. Он не сотворил ее ни негритянкой, ни белой нищебродкой, ни уродиной! Сотворил такой, какая она есть, и дал всего помаленьку. Иисусе, сказала она мысленно, спасибо Тебе! Спасибо, спасибо, спасибо! Перебирая все, чем она одарена, миссис Терпин всегда чувствовала такую легкость внутри, будто весила не сто восемьдесят фунтов, а только сто двадцать пять.

– Что с вашим мальчиком? – спросила приятная дама белую нищебродку.

– Язва у него, – гордо ответила его мать. – Как родился, минуты мне с ним не было спокоя. Одинаковые, что он, что эта. – Она кивком показала на старушку, которая сморщенными пальцами перебирала светлые волосы ребенка. – В рот, старая да малый, ничего не возьмут, кроме кока-колы да сладостей.

А ты им ничего другого и не предлагаешь, сказала про себя миссис Терпин. Лень лишний раз к плите подойти. Про людей такого сорта она знала предостаточно. Дело ведь не только в том, что у них ничего нет. Потому что дай им все, и через две недели будет сломано, или испачкано, или поколото на растопку. Она по опыту знала, что так будет. Помогать им надо, но помочь им нельзя.

Ни с того ни с сего некрасивая девушка опять вывернула губу. Глаза уперлись в миссис Терпин, как два сверла. Теперь никак нельзя было сомневаться, что есть что-то неотложное за этим взглядом.

Милая моя, молча воскликнула миссис Терпин, ведь я ничего тебе не сделала! Может быть, девушка перепутала ее с кем-нибудь. Как бы то ни было, не сидеть же так, не позволять же себя запугать.

– Вы, верно, в колледже учитесь, – решительно сказала она, глядя девушке прямо в глаза. – Повсюду с книгой.

Девушка упорно продолжала смотреть и демонстративно молчала. Ее мать залилась краской от такой невежливости.

– Мэри Грейс, тебе задали вопрос, ты слышала? – проговорила она вполголоса.

– Я не глухая, – отрезала Мэри Грейс. Бедная мать покраснела с новой силой.

– Мэри Грейс учится в колледже Уэллсли, – объяснила она. Принялась теребить пуговицу у себя на платье. – В Массачусетсе, – добавила она, морщась. – Лето, каникулы, а все равно занимается. Читает и читает, книжный червь настоящий. Успевает в колледже прекрасно. Там у нее английский, и математика, и история, и психология, и социология, на всё записалась, – говорила она без умолку, – и я думаю, это слишком много. Я думаю, ей надо почаще выходить, развлекаться.

У девушки был такой вид, словно она всех, кто сидел в приемной, хотела вышвырнуть в окно.

– На севере, не близко отсюда, – пробормотала миссис Терпин и подумала, что вести себя как следует ее в колледже не научили.

– Я, бывает, думаю, он лучше, когда хворает, – сказала белая нищебродка, опять переводя внимание на себя. – Он такой вреднючий, когда здоровый. Есть дети, прямо рождаются вредные. Другой, как захворает, тут и начнет всех изводить, а этот наоборот. Захворал, и шелковый. Никакой шкоды от него не стало. Мне самой сейчас к доктору, – добавила она.

Если отправлять кого в Африку, подумала миссис Терпин, то тебя и таких, как ты.

– Нет, – сказала она вслух, но глядя в потолок, – ниггер – он вовсе даже не самое плохое, что бывает.

А свинья – не самое грязное, добавила она про себя.

– Кого мне жальче всех на свете, это людей с дурным характером, – сказала приятная дама утончившимся голосом.

– Я благодарна Господу за свой легкий характер, – сказала миссис Терпин. – Дня не было, чтобы я не нашла, из-за чего прыснуть со смеху.

– С тех пор, как вышла за меня, уж точно, – сказал Клод с комически бесстрастным лицом. Все засмеялись, кроме девушки и белой нищебродки.

У миссис Терпин затрясся живот.

– С ним не соскучишься, – сказала она. – Уж он-то рассмешит.

Девушка издала громкий неприятный звук сквозь зубы. Ее мать сжала губы в ниточку.

– По-моему, самое плохое из всего, – сказала она, – это неблагодарность. Когда у человека есть все, а он этого не ценит. Я знаю одну такую особу, – сказала она. – У нее есть родители, которым ничего для нее не жалко, есть младший брат, который нежно ее любит, она получает отличное образование, носит самое лучшее, но никогда слова доброго никому не скажет, никогда не улыбнется, только ворчит и жалуется с утра до вечера.

– А отшлепать слишком взрослая уже? – спросил Клод.

Лицо девушки стало почти пурпурным.

– Да, – ответила дама. – Боюсь, можно только оставить ее наедине с ее глупостью. В один прекрасный день очнется, но будет поздно.

– Улыбка никому еще не вредила, – сказала миссис Терпин. – Улыбнешься, и лучше делается прямо во всем.

– Разумеется, – печально согласилась дама, – но есть такие люди, которым ничего не объяснишь. Не выносят критики.

– Я одно про себя скажу, – промолвила миссис Терпин с чувством. – Я благодарная, да. Как подумаю, кем бы я могла быть, если не собой, и как подумаю, что́ у меня есть, всего помаленьку и легкий характер в придачу, мне просто крикнуть хочется: «Спасибо Тебе, Иисусе, что так все устроил, а не иначе!» Могло же быть по-другому!

Например, Клод мог достаться кому-нибудь еще. При этой мысли она ощутила прилив благодарности, радость прострелила ее, как боль.

– О, спасибо Тебе, Иисусе, Иисусе, спасибо Тебе! – воскликнула она.

Книга стукнула ее в лоб над левым глазом. Стукнула, едва она поняла, что девушка вот-вот швырнет книгу ей в лицо. Она и пикнуть не успела, как шершавая от угрей физиономия с воем полезла на нее через стол. Пальцы, как прищепки, ухватили мякоть ее шеи. Она услышала, как мать ахнула и как Клод крикнул: «Эй, ты что!» На миг возникло полное ощущение, что сейчас разверзнется земля.

Секунду спустя поле зрения сузилось, и она увидела все так, словно что-то творилось в маленькой комнатке далеко-далеко или как будто она заглянула в телескоп не с того конца. Лицо Клода скомкалось и пропало из виду. Прибежала медсестра, потом выбежала, потом опять прибежала. Потом из двери в глубине стремительно вышел врач, долговязая фигура. Стол лежал на боку, журналы разлетелись во все стороны. Девушка упала с глухим стуком, и зрение миссис Терпин вдруг перевернулось, все стало теперь не уменьшенным, а увеличенным. Белая нищебродка пялилась в пол огромными глазами. А на полу девушка крутилась и вырывалась, ее с одной стороны держала медсестра, а с другой мать. Врач, стоя рядом на коленях, старался прижать ее руку. Вскоре ему это удалось, и он ввел туда длинную иглу.

Миссис Терпин чувствовала себя совершенно пустой, не считая сердца, оно раскачивалось из стороны в сторону, как будто им трясли в громадном пустом барабане плоти.

– Кто-нибудь, кто не занят, вызовите скорую, – распорядился врач, придав голосу деловито-небрежный тон, каким разговаривают молодые доктора, когда случается плохое.

Миссис Терпин и пальцем не могла шевельнуть. Старик, который сидел рядом, проворно встал и позвонил из кабинета, потому что секретарши до сих пор не было.

– Клод! – позвала миссис Терпин.

Его не было на стуле. Она знала, что надо вскочить на ноги и найти его, но она словно пыталась успеть на поезд в одном из тех сновидений, когда все движется еле-еле и чем быстрей стараешься бежать, тем медленней получается.

– Я тут, – прозвучало из угла, голос сдавленный, как будто не Клода.

Он скрючился на полу, бледный как полотно, и держался за ногу. Она хотела встать и подойти к нему, но не могла двинуться с места. Ее взгляд медленно тянуло вниз, к полу, туда, где за плечом врача корежилось лицо.

Глаза девушки перестали блуждать и остановились на ней. Их голубизна казалась теперь намного прозрачней, словно позади них, впуская воздух и свет, распахнулась какая-то дверь, прежде плотно закрытая.

В голове у миссис Терпин прояснилось, и вернулась способность двигаться. Она наклонилась вперед, ища встречи с неистовым сиянием этих глаз. Не было сомнений, что девушка знает ее неким глубоким, насыщенным и личным знанием поверх времени, места и обстоятельств.

– Что ты мне скажешь? – спросила она хрипло и затаила дыхание, ожидая чего-то, какого-то откровения.

Девушка подняла голову. Их взгляды были сцеплены воедино.

– Провались к чертям, откуда пришла, свинья адская, бородавчатая морда, – прошептала она. Слова прозвучали тихо, но отчетливо. Глаза вспыхнули на мгновение, словно от радости, что слова достигли цели.

Миссис Терпин откинулась обратно и осела на своем стуле.

Через секунду глаза девушки закрылись, и она устало повернула голову набок.

Врач поднялся и отдал медсестре пустой шприц. Потом наклонился и ненадолго положил обе руки на трясущиеся плечи матери. Она сидела на полу, туго сжав губы и держа ладонь Мэри Грейс у себя на коленях. Девушка по-младенчески ухватилась за ее большой палец.

– Вам в больницу, – сказал врач. – Я позвоню и все им скажу. Так, а теперь поглядим, что с шеей, – бодрым тоном обратился он к миссис Терпин и стал ощупывать ее шею двумя пальцами. Там розовели два маленьких серпика, похожих на рыбьи косточки. А над глазом начала вспухать злая красная шишка. Он и по ней прошелся пальцами.

– Не надо, – заплетающимся языком сказала она и мотнула головой, отстраняя его. – Клода проверьте. Она его стукнула ногой.

– Сейчас-сейчас, – отозвался он и начал считать ей пульс. Худой и седоватый, он не был чужд добродушной фамильярности. – Отправляйтесь-ка домой и дайте себе отдых до завтра, – сказал он и потрепал ее по плечу.

Хватит меня трогать, прорычала миссис Терпин молча.

– И лед приложите над этим глазом, – сказал он и отошел. Присел на корточки около Клода и посмотрел на его ногу. Затем помог ему встать, и Клод, ковыляя, двинулся за ним в кабинет.

Пока ждали скорую, в помещении раздавались только дрожащие стоны матери, которая все сидела на полу рядом с Мэри Грейс. Белая нищебродка не сводила с девушки глаз. Миссис Терпин смотрела прямо перед собой в никуда. Вот и скорая, длинная темная тень за занавеской. Вошли санитары, опустили носилки рядом с девушкой, сноровисто положили ее на них и унесли. Медсестра помогла матери собрать свои вещи. Тень автомобиля беззвучно уплыла, и медсестра вернулась в кабинет.

– Она что, полоумная теперь будет? – спросила медсестру белая нищебродка, но та была далеко и не ответила. – Да, полоумная, – сказала нищебродка остальным.

– Бедняжечка, – пробормотала старушка. Мальчик так и не поднял лица с ее колен. Его глаза безучастно смотрели куда-то поверх них. Суматоха не заставила его пошевелиться, он только подтянул под себя одну ногу.

– Слава тебе, Боже, – с жаром сказала белая нищебродка, – что я не полоумная.

Клод, хромая, вышел из кабинета, и Терпины поехали домой.

Когда они повернули в своем пикапе на свою грунтовую и проехали макушку холма, миссис Терпин схватилась за нижний бортик окна и с подозрением выглянула наружу. Поле, испещренное лавандовыми пятнышками диких цветков, спускалось отлого и грациозно, и впереди, в привычном месте, за которым начинался подъем, желтел между двумя огромными гикори их маленький каркасный дом, опоясанный, точно затейливым фартучком, цветочными клумбами. А ее бы не удивило, окажись там горелая рана промеж двух почерневших печных труб.

Есть им обоим не хотелось, поэтому они переоделись в домашнее, опустили в спальне жалюзи и легли. Клод подсунул под ногу подушку, а она положила на глаз мокрое полотенце. Едва откинулась на кровать, как в голову, хрюкнув, втиснулась жуткая гривастая свинья, морда в бородавках, из-за ушей торчат рога. Она тихо, глухо застонала.

– Нет, – слезливым голосом проговорила она. – Не свинья же я никакая. Не бородавчатая. И не адская.

Но отрицать было бесполезно. Глаза девушки и ее слова, сам их звук, тихий, но отчетливый, адресованный ей одной, – все это не терпело возражений. Она, она была выбрана, чтобы получить весть, хотя там же сидела нищебродка, уж ей-то, казалось, было бы по заслугам. Все, что этот выбор значил для миссис Терпин, ударило по ней только сейчас. Рядом находилась женщина, напрочь пренебрегающая собственным ребенком, но ее миновало. Весть получила не кто иная, как Руби Терпин, респектабельная, трудолюбивая, богобоязненная прихожанка. Слезы высохли. Глаза вспыхнули гневом.

Она приподнялась на локте, и полотенце свалилось с глаза ей в ладонь. Клод храпел, лежа на спине. Ей хотелось рассказать ему, как ее обозвала девушка, и в то же время не хотелось засаживать ему в мозг себя в облике адской бородавчатой свиньи.

– Клод, а Клод, – пробормотала она и толкнула его в плечо.

Клод открыл один бледно-голубой младенческий глаз.

Она настороженно заглянула в этот глаз. Нет, Клод ни о чем таком не думает. Катится себе по колее.

– А? Что? – спросил он и снова закрыл глаз.

– Ничего, ничего, – сказала она. – Болит нога?

– Ноет адски, – сказал Клод.

– Не беда, скоро пройдет, – сказала она и опустилась обратно. Минута, и он опять захрапел. Так они лежали, пока не стало вечереть. Клод спал. Она хмуро таращилась в потолок. Время от времени поднимала кулак и делала короткий выпад над грудью, словно отстаивала свою невинность перед незримыми гостями, которые, как утешители Иова, говорили вещи вроде бы разумные, но были кругом неправы.

Примерно в полшестого Клод пошевелился.

– Пора за ниггерами ехать, – вздохнул он, но вставать не спешил.

Она смотрела отвесно вверх, как будто на потолке было неразборчивым почерком что-то начертано. Шишка над глазом сделалась зеленовато-синей.

– Слушай-ка, – сказала она.

– Что?

– Поцелуй меня.

Клод перегнулся и громко чмокнул ее в губы. Ущипнул ее сбоку, и их пальцы переплелись. Но свирепая сосредоточенность не ушла из ее лица. Клод встал, стоная и ворча, и проковылял за дверь. Она продолжала изучать потолок.

Поднялась, только когда услышала мотор пикапа, который вернулся с неграми. Сунула ноги в свои коричневые оксфорды, зашнуровывать не стала и тяжело протопала на заднюю веранду, где стояло красное пластиковое ведро. Она высыпала в него из формочки кубики льда, налила воды до половины и вышла на задний двор. Каждый вечер после того, как Клод привозил работников, один из парней помогал ему с сеном, а остальные ждали в кузове пикапа, чтобы Клод отвез их домой. Пикап стоял в тени под одним из гикори.

– Добрый вечер, как работалось? – мрачно спросила миссис Терпин, подходя с ведром и ковшиком. В пикапе сидели три женщины и парень.

– Славненько, – ответила старшая. – И вам доброго вечера. – Тут ее взгляд наткнулся на темную выпуклость у миссис Терпин на лбу. – Упали, видно? – спросила она участливо. Она была очень пожилая, темнокожая и почти беззубая. Старую фетровую шляпу Клода она сдвинула на затылок. Другие две были помоложе, посветлей, и у обеих были новые ярко-зеленые шляпы от солнца. Одна оставила шляпу на голове, другая сняла, и парень напялил ее и ухмылялся.

Миссис Терпин поставила ведро в кузов.

– Вот, попейте, – сказала она. Огляделась, убеждаясь, что Клода нет поблизости. – Нет, не упала, – сказала, складывая руки. – Похуже.

– Никакой же беды с вами не было, никакой! – воскликнула старая негритянка. Прозвучало так, будто они все знали, что Божественное Провидение бережет миссис Терпин неким особым образом. – Просто немножко упали.

– Мы были в городе у врача, мистер Терпин показывал ногу, где его корова лягнула, – стала рассказывать миссис Терпин деловитым тоном, который означал, что она не хочет выслушивать все их глупости. – И там сидела девушка. Большая, толстая, лицо все в угрях. Я только глянула и увидела – с ней что-то не то, но не поняла что. И вот мы с ее мамой просто сидим, разговариваем, все хорошо, и вдруг БАЦ! Она эту большую книгу, которую читала, кидает в меня, и…

– Не-ет! – воскликнула старая негритянка.

– А потом лезет на меня через стол и начинает душить.

– Не-ет! – закричали все. – Не-ет!

– Да с чего она так? – спросила старая негритянка. – Мучило ее что?

Миссис Терпин, не отвечая, свирепо смотрела вдаль.

– Что-то ее, знать, мучило, – сказала старая негритянка.

– Ее увезли на скорой помощи, – продолжала миссис Терпин, – но, пока не увезли, она каталась по полу, они ее держали, укол чтобы сделать, и она кое-что мне сказала. – Она помолчала. – Знаете, что она мне сказала?

– Что сказала? – спросили они.

– Сказала, – начала миссис Терпин и умолкла, стояла с тяжелым потемневшим лицом. Солнце становилось все белей и белей, обесцвечивая небо и делая листья гикори черными на его фоне. Ей трудно было выговорить слова. – Очень-очень нехорошее, – пробормотала она.

– Нехорошее вам нельзя говорить, – сказала старая негритянка. – Вы такая милая дама. Милей не бывает.

– И красивая, – добавила та, что не сняла шляпы.

– И видная такая, – сказала другая. – Я и знать не знала нигде такой милой белой дамы.

– Правда истинная перед Господом, – сказала старая негритянка. – Аминь! Уж куда милей, уж куда красивей.

Миссис Терпин прекрасно знала цену негритянской лести, и она еще больше ее разозлила.

– Сказала, – начала она сызнова и на сей раз договорила, выдохнула яростно, – что я адская бородавчатая свинья.

Все потрясенно молчали.

– Где она? – пронзительно выкрикнула младшая. – Доберусь и убью!

– Пошли вместе убьем! – воскликнула вторая.

– Тернат по ей плачет, – убежденно сказала старая негритянка. – А вы уж такая милая белая дама, милей не бывает.

– И красивая, – подхватили две другие. – Видная из себя и милая. Иисус глядит, не нарадуется!

– Не нарадуется, – подтвердила старая.

«Идиотки!» – прорычала про себя миссис Терпин. Какие там умные разговоры с этими ниггерами. Им только указания можно давать.

– Пейте воду-то, – коротко сказала она. – Допьете, поставьте ведро в кузов. У меня дел по горло, некогда тут канителиться.

И она ушла в дом. Постояла немного посреди кухни. Темная шишка над глазом походила на миниатюрное торнадо, которое в любую секунду могло перемахнуть через бровь, как через горизонт. Ее нижняя губа угрожающе выдвинулась. Она расправила массивные плечи. Затем прошагала через дом, вышла в боковую дверь и решительно направилась к свиному загону. У нее был вид одинокой воительницы, с голыми руками идущей в бой.

Солнце сейчас было насыщенно-желтое, как осенняя луна, и очень быстро катилось на запад над кромкой дальнего леса, как будто хотело добраться до свиней раньше нее. Дорога неровная, в колеях, и по пути миссис Терпин отшвырнула ногой несколько довольно крупных камней. Загон был устроен на пригорке в конце дорожки, которая отходила от сарая: бетонный квадрат размером с небольшую комнату, обнесенный дощатым забором примерно в четыре фута высотой. Бетонный пол шел немного под уклон, и все поэтому стекало оттуда в канаву, а по ней в поле на удобрение. Клод стоял перед забором на краю бетонного возвышения, держался за верхнюю доску и поливал пол из шланга, надетого на кран поилки неподалеку.

Миссис Терпин забралась подле него на возвышение и уставилась на свиней внутри. Там были семь длиннорылых щетинистых поросят в красновато-коричневых пятнах и старая чушка, несколько недель как опоросившаяся. Она лежала на боку и хрюкала. Поросята бегали туда-сюда враскачку, как малолетние дурачки, и шарили по полу маленькими свинячьими глазками-щелочками, не осталось ли чего. Миссис Терпин читала, что свинья – самое умное животное. Ей в это не верилось. Неужели они смышленей собак? Был даже, оказывается, астронавт из свинячьей породы. Задание он исполнил отлично, но потом сердце не выдержало: его заставили сидеть в электрическом костюме во время обследования, а им по природе лучше, когда они опираются на все четыре.

Хрюкают, роются и визжат.

– Дай-ка мне шланг, – сказала она, забирая его у Клода. – Иди, отвези ниггеров домой, и баста, побереги свою ногу.

– Ты чего такая бешеная, какой пес тебя укусил? – спросил Клод, но спустился с бетона и заковылял к дому. В ее настроения он никогда особенно не вникал.

Пока он был близко и мог бы услышать, миссис Терпин стояла на краю бетона, держала шланг и направляла струю на заднюю часть любого поросенка, какой выглядел так, словно вот-вот уляжется. Когда прошло достаточно времени, чтобы Клод зашел за холм, она слегка повернула голову и гневными очами оглядела дорожку. Его не было видно. Она повернулась обратно и собралась, похоже, с духом. Плечи поднялись выше, она наполнила грудь воздухом.

– Ну и за что Ты мне такую весть? – проговорила она тихим неистовым голосом, чуть громче шепота, но по силе, по сосредоточенной ярости не уступающим крику. – Как это я и свинья, и я сама? Как это я и спасена, и адская?

Ее свободная рука была сжата в кулак, а другой она стискивала шланг, слепо поливая старую чушку, то и дело попадая ей прямо в глаз и не слыша ее возмущенных визгов.

Поверх свиного загона открывался вид на заднее пастбище, где их с Клодом двадцать мясных коров собрались вокруг тюков сена, которые им вывезли Клод с парнем. Недавно выкошенное пастбище плавно шло под горку к шоссе. По ту сторону шоссе – их хлопковое поле, а за ним темно-зеленый пыльный лес, который тоже был их. Солнце стояло за лесом, очень красное, и смотрело поверх частокола деревьев, как фермер, проверяющий своих свиней.

– Почему я? – не унималась она. – Тут кругом нет ни единого нищеброда, ни белого, ни черного, кому бы я не помогала. И тружусь каждый день до седьмого пота. И на церковь даю.

Она была женщиной как раз такого размера, чтобы господствовать над открывающимся видом.

– Как это я свинья? – вопрошала она. – Вот ка́к? Что у меня с ними общего? – Она раз за разом тыкала в поросят струей воды. – Там хватало нищебродов. Нет, надо было выбрать меня.

– Если Тебе нищеброды больше нравятся, так наделай их Себе, – бушевала она. – Мог меня сделать нищебродкой. Или черной. Если Тебе нужны нищеброды, почему меня такой не сотворил? – Она потрясла кулаком, в котором был шланг, и на секунду в воздух взвилась водяная змея. – Я бы бездельничала, плевала на все, жила бы в грязи, – рычала она. – Шлендала бы день-деньской по улицам с бутылкой газировки. Табак за губой, ни лужи без плевка, и все по морде размазано. Я ох бы какой могла быть.

– Или черной бы меня сделал. Негритянкой мне, пожалуй, уже не стать, поздновато, – сказала она с едким сарказмом, – но я бы могла вести себя по-негритянски. Плюхалась бы поперек дороги и останавливала машины. По земле бы каталась.

В углубляющемся вечернем свете все приобретало таинственный оттенок. Зелень пастбища делалась диковинно глянцевитой, полоска шоссе – лавандовой. Она собрала силы для последнего выпада, и на этот раз ее голос покатился над пастбищем.

– Ну, давай, – вопила она, – назови меня свиньей! Назови еще раз! Адской. Назови меня адской свиньей бородавчатой. Кто был внизу, тем наверх, кто был наверху, тем вниз – так, что ли? Но все равно верх и низ останутся!

К ней вернулось покоробленное эхо.

Последняя вспышка ярости сотрясла ее, и она проорала:

– Ты кем Себя мнишь?!

Поле, алое небо – все полыхнуло в эту минуту, стало насыщенно-прозрачным. Вопрос пролетел через пастбище, пересек шоссе, промахнул над хлопковым полем и вернулся к ней из-за леса отчетливо, как ответ:

– Ты кем себя мнишь?

Она открыла рот, но оттуда не раздалось ни звука.

На шоссе возник крохотный автомобиль, пикап Клода, он быстро двигался, уходя из поля зрения. Его шестерни тонко, жалобно скрипели. Он казался детской игрушкой. В любую секунду мог появиться тяжелый грузовик, налететь на него и размазать мозги Клода и негров по всей дороге.

Миссис Терпин стояла на месте, взгляд был прикован к шоссе, все мышцы напряжены, и через пять-шесть минут пикап возник снова, он возвращался домой. Она дождалась, чтобы он свернул на их грунтовую дорогу. Затем, как если бы постепенно оживала массивная статуя, она медленно наклонила голову и устремила взгляд, точно сквозь самую сердцевину тайны, на свиней в загоне. Они все устроились в одном углу вокруг старой чушки, которая тихо похрюкивала. Их заливало красное сияние. В их пыхтении угадывалась какая-то потаенная жизнь.

Пока солнце не скользнуло полностью за линию деревьев, миссис Терпин не сводила с них глаз, как будто впитывала из неких бездн животворящее знание. Наконец она подняла голову. В чистом небе темнела только одна фиолетовая полоса, она пересекала алый свод и вела, как продолжение шоссе, в густеющие сумерки. Миссис Терпин отпустила ограду загона и воздела руки жестом иератическим и вдохновенным. В глазах загорелся визионерский свет. Полоса преобразилась под ее взором в огромный подвесной мост, идущий от земли ввысь через поле живого огня. По нему толпами валили в Царство Небесное бесчисленные души. Сбившись в компании, топали белые нищеброды, чистые впервые в жизни; кучами шли негры, черные в белых одеждах; ватагами перли полоумные всех мастей, крича, хлопая в ладоши и прыгая по-лягушачьи. А замыкало процессию племя, в котором она мгновенно узнала своих – тех, у кого, как у них с Клодом, всего помаленьку и вдобавок разум от Бога, чтоб использовать это как следует. Она наклонилась вперед, желая рассмотреть их получше. Они шествовали позади других с великим достоинством, на них, как всегда, можно было положиться, они и сейчас соблюдали благопристойность, порядок и здравомыслие. Они одни не нарушали стройности. Но по их изменившимся, потрясенным лицам она видела, что даже их добродетели сгорают в огне. Она опустила руки и взялась за верхнюю доску ограды, ее маленькие глаза не мигали, прикованные к тому, что простиралось впереди. Картина вскоре поблекла, но миссис Терпин так и стояла в неподвижности.

В конце концов она сошла с возвышения, закрыла кран и медленно двинулась домой по темнеющей дорожке. В ближних лесах запели хором невидимые сверчки, но ей слышались голоса душ, взбирающихся по звездному полю и громко славящих Господа.