Уже больше двух недель, как Николай Александрович уехал; отпуск, данный на поправку искалеченной руки, истек, и его потребовали в лагерь. Теперь он вернется уже офицером. Как странно подумать: юнкера Николая Александровича, того, которого я постоянно привыкла видеть, этого юнкера я больше никогда не увижу…

Вот я и опять одна, то есть в том смысле, что со мною нет моего всегдашнего верного спутника, к которому я так привыкла. До сих пор никак не могу приучить себя к этой мысли, все мне кажется, что вот сию минуту зазвенят шпоры, потянет легкой струйкой табачного дымку и войдет он, такой, каким я привыкла его постоянно видеть. Все не верится, что уехал; ушел — да, но вот сейчас и вернется. Выйду ли в сад, — что это? Николая Александровича китель белеет? Ах, да, ведь его нет! Мелькнет ли вдали над кустами что-нибудь красненькое: — а, Николая Александровича красный околышек! Опять нет. А как завопит Михайло-мороженщик свое «тюки-фрюки, щиколадное, крем-брюлетовое, сюперфлю с ванелью», — так кажется, сию минуту и Николай Александрович повторит за ним. Его ужасно всегда забавлял Михайлин припев.

Да, по правде говоря, целый день только про Nicolas и слышишь: старушечки мои опять сокрушаются о моем одиночестве и все утешают и себя, и меня, что скоро уже он вернется. А верно, пусть бы уж поскорее приезжал, ничего решительно против не имею. Ну, да уж теперь недолго ждать, все-то два-три дня. Только все же ошибаются они: скучать я вовсе не скучаю.

Опять мы гуляем с Сергулькой и Таней, играем и дурачимся. Я читаю своим старушечкам, очень много читаю сама и прозы, и стихов. Как-то недавно что-то нашло на меня, я даже сама написала большое стихотворение «Мечта». Подолгу я также сиживаю на нашей с Николаем Александровичем любимой скамеечке и каждый раз, подходя к ней, не могу отделаться от какого-то чуть-чуть тревожного ожидания: вдруг он там сидит на ней?

С тем же чувством заглядываю в густую тенистую беседку и всегда, сколько бы раз ни прошла мимо, непременно кину глазком. Большую часть времени я провожу там, в самой глубине сада, где хотя жасмин и тмин давно отцвели, но так привольно, так легко читается, пишется, думается, и думы все такие светлые, ясные…

Просыпаешься каждое утро, и сейчас же начинаешь соображать: что же случилось такого радостного, хорошего?.. Да ничего не случилось, просто жить так хорошо, так легко, отрадно, дышится так свободно, полной грудью… Впрочем, нет, не просто так жизнь хороша: приятно сознавать, что тебя любят, вспоминают о тебе, тоскуют по тебе… а я думаю, что это так. Как хорошо сказано у Тургенева: «Бесконечно сладко сознавать себя единственным источником всех радостей и горестей другого». Да, единственным, чтобы верить и чувствовать, что ты для него и солнце, и свет, и воздух, что «мысли, и думы, и чувства, и силы — все для тебя»…

А может быть, вовсе не думают, не тоскуют и… не любят? Ведь он мне этого не говорил… Прямо — да, конечно, нет… Ну, а эти чудесные стихи про «звездочку», что так непроизвольно вылились из его груди?.. А то, как пел он: «День ли царит»?.. Сколько чувства, глубокого чувства, дрожало в его голосе, и пел он это для меня, да, да, я знаю, что для меня… А потом на скамеечке? Его глаза, все его преображенное лицо?..

Фу как глупо, до того размечталась, что наяву грежу — опять мелькнул белый китель… Что это? Не один, а даже целых два.

Нет, это не бред, не сон, а самая настоящая действительность ведь это Коля с Володей! Откуда? И на три дня раньше?..

Вот они уже в двух шагах от меня, наши молодые, только испеченные офицерики.

— Здравия желаем! Честь имеем явиться! — и, приложив руку к козырьку, оба вытягиваются в струнку.

Какие же они славные, складные, аккуратненькие военные! Физиономии их так и сияют, веселье дрожит в каждой жилке, в каждом мускульчике лица, глаза так и искрятся. Глядя на них, и меня охватывает громадное, неудержимое веселье, хочется прыгать, вертеться, дурачиться. Впрочем, все это мы в точности и выполняем.

Володя с Николаем Александровичем производят впечатление не выпущенных офицеров, а принятых в корпус и сияющих от восторга малышей-кадетов. Я помню, как тогда дурил Володя, но здесь он превзошел самого себя и буквально ходил на голове.

Чествовали с шампанским наших офицериков один день у нас, на следующий все собрались к моим старушкам, потом пригласили нас всей компанией друзья-приятели Ольги и Марьи Николаевны; скука была там, в сущности, адская, но мы чуть не умерли от смеха.

— Ну-с, знаете ли, с честью обновил я свой офицерский мундир, — в день же приезда за обедом у нас рассказывает Володя. — Еду это я из Москвы в Петербург, с шиком, значит, во втором классе, уже не на солдатском положении. Влез в некурящий вагон, оглядел публику: гм… слабо… Смотрю, у одного окошка сидят две декадентские женские фигуры: у одной зубы, как клавиши, хоть ты мелодии разыгрывай, я даже мысленно примерился на «Вот мчится тройка удалая» — как раз клавиатуры хватает. Откровенная такая особа: губа к носу подъехала, а содержимое все наружу. У соседки ее прическа с большой претензией, шляпа этаким модным не то фургончиком, не то балаболой, сзади точно колесики, а на отлете, как на пасхальной бабе, красуется клюквенного цвета роза. Два места vis-à-vis[128] пусты, — очевидно, не рискуют ехать спиной к паровозу, опасаясь свернуть с прямого пути и попасть «в Ригу без билета». Оно, конечно, даром, но… Одним словом, у всякого свой вкус.

На следующей скамейке у другого окошка еще две особы женского пола. Та, что полевей, очевидно, пожила уже порядочно, во всяком случае достаточно, чтобы перепутать заветы Священного Писания: вместо того, чтобы лишить возможности свою правую руку ведать, что делает левая, она старается, чтобы левый глаз ее не узнал, что творит правый, и они, верите ли, преискусно избегают друг друга, только иногда, на один краткий, но сладкий миг, дружно сосредоточатся на кончике носа своей повелительницы. Случается это главным образом в те мгновения, когда она заслушается неотразимо интересной болтовни своей правой соседки; у той речь льется, как из водокачки; однако мне, как непосвященному, кроме упорного «сю-сю-сю» ничего не удалось разобрать; оказывается, девица подшепетывает.

Положеньице! И поговорить не с кем! Остается еще один и последний субъект, пожилой подполковник, уныло удалившийся в противоположный угол вагона. Что ж, будем вместе горе мыкать!

Подошел. Шаркнул. Познакомились. Два-три вопроса. Не из болтливых, он то есть, я-то — увы! — да.

— Что, полковник, и вы, видно, невесело проводите время, — сочувственно начинаю я. — В дороге одно развлечение — хоть поболтать всласть и этим дорожную скуку размыкать, и вдруг, — извольте полюбоваться (следует красноречивый жест моей руки по направлению четырех граций) — этакий букет представительниц, с позволения сказать, «прекрасного пола»!

Мой собеседник как-то растерянно взглянул на меня, покраснел, промычал нечто не то отрицательное, не то утвердительное и, прежде чем я успел изречь еще что-либо не менее негодующее, направился к юной особе с колесиками и ее собеседнице.

— А что, вам не дует? Может, окошко закрыть? — заботливо осведомляется он.

— Нет, папочка, мерси, не надо, — дуэтом благодарят почтительные — о ужас! — дщери его.

A-а? Недурно? Мне показалось, что окружающая меня температура поднялась до двадцати градусов по Реомюру[129]. Вот в положеньице влетел! Хоть в трубу полезай! Да, на беду, и трубы нет. Повертелся я, повертелся, да давай Бог ноги в курящее отделение, туда же больше ни-ни, и уже новых знакомств не заводил…

Тут появляется шампанское; тосты, пожелания, «ура», которое громче всех в свою собственную честь вопят бенефицианты. Ко мне с бокалом в руке подходит Николай Александрович.

— Чего же вы мне пожелаете, Марья Владимировна?

— Конечно, всего-всего хорошего и исполнения всех ваших желаний, — отвечаю я.

— У меня только одно-единственное желание, но такое большое! Выпейте же за его исполнение, — и он опять пристально, особенно так смотрит на меня.

— Ну вот, сегодня за производство милых офицеров пили, а годика через два, Бог даст, и на свадьбе кого-нибудь из них попируем, — говорит Ольга Николаевна.

— На моей едва ли, — я закоренелый старый холостяк, а вот Николай, тот живо замуж выскочит, долго в девицах не засидится, уж и теперь, воображаю, сколько юных сердец трепещет и сохнет по его эполетам.

Я чувствую, что глупейшим образом краснею, злюсь и от этого краснею еще больше. Не дай Бог, Володька заметит — житья не будет, я его как огня боюсь.

— И прекрасно; пускай женится, чем раньше, тем лучше, — одобряет Марья Николаевна, — лишь бы выбор удачный сделал.

Я, усердно жуя мороженое, хотя это, кажется, излишний труд, внимательно разглядываю крохотные ванильные пылинки, темнеющие в нем. Предательская краска опять приливает к моим щекам, и внутри что-то шевелится, сама не знаю что.

Но задумываться не дают ни в этот, ни во все следующие дни, вплоть до отъезда Володи. Дом наш положительно обратился в сумасшедший дом: такие все время болтали и вытворяли глупости наши молодые офицерики, особенно Володя — как с цепи сорвался.

Когда мы были у приятелей наших старушек, там собралась преимущественно молодежь не старше 75 лет, которая засела за скучнейший, снотворнейший винт. Священнодействие началось. Мертвящей скукой веяло кругом. Бедная мамочка чуть не умерла с тоски, а мы от смеха.

— Вот; господа военные, вас это интересовать будет, я хотел показать вам свое охотничье ружье, то есть, знаете ли, замечательное, — стараясь позабавить наших юношей, стал подробно выкладывать им всю биографию сего оружия премилый и добрейший старичок-хозяин.

— Что, в самом деле интересный экземпляр? — спрашиваю я, когда тот опять уселся за карты.

— Замечательный, оригинальнейший и единственный в своем роде экземпляр, — громко, несколько восторженно начинает Володя, — и старинный!.. Это то самое ружье, которым Святополк Окаянный Александра Македонского убил, — несколько понижает он тон. — Теперь даже, к сожалению, таких больше и не делают, — снова громко возглашает он, и сейчас же тихонько добавляет: — потому что ни у одной самой глупой тетерьки не хватит терпения ждать, пока наконец оно выстрелит.

— Володя, ради Бога, ведь он услышит! — с ужасом останавливаю я. — Ты так громко говоришь, что у меня от страха прямо душа в пятки уходит.

— С этим, матушка, не шути, дело скверное, может и совсем выскочить, коли чулки дырявые. А у тебя по этой части того-с… не ладно.

— Вздор говоришь!

Мне смешно, но я краснею и злюсь немножко, потому что стесняюсь сидящего рядом со мной Николая Александровича.

— Нет, не вздор, а правда.

— Неправда, никогда подобного со мной не случается.

— Правда, и всегда бывает. Да даже и не одна дырка, две — в каждом по одной.

— Отстань! Убирайся!

— Вот и видно, что ты женщина, и логика у тебя женская.

— «О женщины, женщины!» — сказал еще Шекспир, и совершенно справедливо. Ну-ка, подумай разок: коли бы дыр не было, как же ты влезла бы в чулки свои?

Вот и толкуй тут с ним!

Финальный номер этого вечера тоже был хорош. Наконец нас отпустили домой.

— Что, весело было? — выйдя на улицу, смеясь, спрашивает мамочка.

— Страшно! А-а-а-а-а! — зевает один.

— Замечательно! О-о-о-о-о! — зевает другой.

И пошли нарочно зевать, да как!.. Глядя на них, и мы с мамочкой чувствуем, что нам в челюстях щекотно делается, и мы поддерживаем компанию, но уже искренне и невольно. Смеемся и зеваем, зеваем и смеемся прямо до слез. По счастью, улицы мертвы — ни души. Подбодренные нашим сочувствием, кавалеры входят в азарт и делают вид, что засыпают на ходу: руки свешиваются, голова безжизненно опускается. Нежно охватив один — тополь, другой — уличный фонарь, прижавшись к ним головой, они якобы мирно и сладко спят, даже бредят.

— Господа, ради Бога! Подумают, что мы ведем домой двух пьяниц, — смеясь, умоляем мы.

Будто с величайшим трудом, отпускают они свою опору и, сделав два-три нетвердых шага, заключают в свои объятия следующие фонари. Это было безумно смешно, но, слава Богу, что ни одна живая душа, кроме нас, не видела этого представления.

Иной день, бывало, до того досмеемся и додурачимся, что уж нет больше сил хохотать.

— Господа, ну посидим тихонько, почитаем что-нибудь, — прошу я.

— Читнем! — соглашается Володя. — Николай, чти. Впрочем, бери газету, а я другую, по очереди, у кого что интересное найдется. Самое любопытное, обыкновенно, здесь.

Газеты переворачиваются вверх объявлениями.

— По случаю отъезда… дешево продается катар желудка, с собольей выпушкой, весь на белом шелку; тут же… коньяк Шустова для грудных детей и прочих вредных насекомых…

Едва дочитывает Николай Александрович, как раздается голос Володи:

— Пристал студент, серый в яблоках, уши и хвост обрублены, с личной рекомендацией, ванной и электричеством. Маклаков[130] просят не беспокоиться…

— Ангорский кот с высшим образованием предлагает свои услуги по вставлению зубов на пишущей машине Ремингтон. Можно в рассрочку. Дети моложе пяти лет платят половину…

И так далее, и так далее до бесконечности, одна глупость сменяет другую, и смеешься, смеешься до упаду.

Бегу, уже ищут меня…