Париж, 4 июля 1912 года, четверг
– Курсель сегодня телеграфировал из приграничного французского госпиталя. Живой. И ты, я смотрю, серый от усталости, но живой, Чертяка! – Пизон похлопал себя по бокам и достал табакерку, табаку нюхнуть. – Ну и заставил же ты за вас поволноваться! Хоть бы предупредил, что к бошам собрались!
– Шеф, вы меня с Курселем туда не отпустили бы одних, – ответил Ленуар. Голос у него хрипел, глаза от ночи в поезде наливались кровью.
– Конечно бы не отпустил! Ишь, чего вздумали: в Германию отправились умничать. А если бы вас схватили или, не дай бог, убили? Кормили бы сейчас васильки да полынь. А толку ноль. Только шаткий мир с бошами подорвали бы.
Пизон отчитал Ленуара, нюхнул табаку и чихнул. Но Ленуар заметил, что шеф не злился.
– Что тебе удалось узнать у немцев? Выкладывай! – спросил Пизон.
– Вы уже составили список всех телеграфов, разосланных Францем Шмидом?
– Составили.
– Это шпионская сеть, – чётко проговаривая каждое слово, сказал Ленуар.
– И так понятно, что не для музыки они доставлялись. Я передал этот список в политический отдел, – пусть там разбираются. – Пизон, кажется, был рад, что ему удалось избавиться от сомнительного дела.
– Все адресаты – немцы?
– Немцы или австрийцы. Все женщины, почти все замужем за французами.
– Значит, меняли фамилии при заключении брака, – заметил Ленуар. – Таких сразу и не разглядишь. К тому же главные учителя музыки во Франции – немки. Никто и не заподозрит, если им доставят такой телеграф в форме пианино. Мало ли для чего он служит. Я вот что думаю, шеф. Шпионы передавали сведения в Германию. Августа фон Варенсфельд собирала их в Верхнем Кёнигсбурге и передавала правительству кайзера. И я стал свидетелем того, что немцы действительно готовят войну против Франции. Из замка каждый день в восемь часов вечера и в восемь часов утра, в одно и то же время, выпускают стаи голубей. На первый взгляд это обычные почтовые голуби, но эти голуби не простые. Они вылетают только в одном направлении: в западном, то есть в сторону Франции. И голуби с секретом.
– Они тоже передают сообщения, но уже французам? – спросил Пизон.
– Нет, они тоже собирают секреты! – Ленуар встал, подошел к окну и посмотрел в небо, словно ища глазами парижских голубей. – Дело в том, что к каждому голубю немцы прикрепляют новый тип фотоаппарата, который автоматически делает восемь снимков через определённые промежутки времени. Раньше мы думали, что съёмку сверху можно делать только с аэропланов или дирижаблей. Но эти машины – слишком очевидная цель для врага. Кто додумается стрелять в простого голубя? А голуби, натренированные летать над границей, сами по себе сторожат её, делая регулярные снимки. Так, если к границе подходят войска противника, то немцы об этом узнают с полученных фотоизображений. А если они продолжат эти свои тренировки, то со временем голуби станут новыми немецкими шпионами.
Пизон покрутил усы и нахмурился.
– Ленуар, это всё из области волшебных сказок, тебе так не кажется?
– Шеф, я подстрелил одного такого голубя и видел снимки. Вот этот аппаратик был пристёгнут к его лапке, – при этом Ленуар вытащил миниатюрный фотоаппарат, который снял с голубя у Верхнего Кёнигсбурга, и протянул его Пизону.
Шеф бригады краж и убийств с сомнением взял аппарат в руки, покрутил несколько минут и положил на стол.
– Интересная штучка. Передадим в контрразведку. Не понимаю, как это работает, но если ты говоришь правду, то тут не до веселья. Хм, с нашей стороны мы своё дело сделали. Осталось только накрыть всю шпионскую сеть в Париже. Просто так мы этого не спустим. Завтра же попрошу Лепина выделить мне жандармов, – всех возьмём под арест, одним махом.
– Погодите, шеф, – попытался умерить пыл Пизона Ленуар. – Здесь нужно действовать филигранно: если вы их арестуете, они найдут других исполнителей. Нужно сначала попытаться перехватить их сообщения. Знать, какую информацию они передавали немцам, так же важно, как и ликвидация их организации.
– Ленуар, ты любишь всё усложнять. Пусть теперь этим делом займутся политические и контрразведка, а ты лучше выспись. Видеть тебя таким бледным не могу. Прямо как мои занавески на окнах. Тебе такая бледность ни к чему.
Однако Ленуар не слушал и продолжал измерять шагами кабинет Пизона. В окно светило закатное солнце, и сыщик всё больше походил на бледного Дракулу. Наконец он сел в кресло и снова заговорил:
– Пианино-телеграфы делает Шмид и рассылает их своим клиентам. Штрих первый. Один из его инструментов находят у Изольды Понс. Она успешная певица, которая только что подписала договор на ангажемент в Оперу. Они оба австрийского происхождения и оба кончают жизнь самоубийством, она – на сцене во время одного из самых важных для её карьеры спектаклей, он – на Эйфелевой башне. При этом оба самоубийства совершаются на глазах у сотен людей. Штрих второй. Очень удобно, не правда ли?
– То, что у них истеричный характер и склонность к суициду? – вздохнул Пизон.
– То, что их самоубийство видела целая толпа. Предположим, это были убийства. Только в теории. Тогда количество свидетелей пришлось очень на руку преступнику, не так ли?
– Так-то оно так, только они сами на себя руки наложили, и пока не доказано обратное, я отказываюсь строить пустые гипотезы.
– Здесь есть кое-что ещё… Хорошо, возможно, они оба отправились на тот свет по собственному желанию, но ни у одного, ни у другого не было для этого никаких мотивов. Можно сделать вывод…
– …что мотивы нам неизвестны, – закончил за Ленуара Пизон.
– Или что они оба стали объектами шантажа.
– Но в таких случаях угрожают убить кого-то из близких, а у Изольды никого из родственников во Франции не было, как и у Человека-аиста. – Пизон снова открыл табакерку и взял оттуда щепотку табаку.
– Всё верно. Что же их объединяет? – Ленуар помолчал, а потом продолжил: – А то, шеф, что они оба были вхожи в дома французской аристократии и сильных мира сего. Она выступала на музыкальных салонах. Ей не нужно было бегать по Парижу в поисках очередной жертвы – достаточно было получить приглашение как эксцентричной и модной певице, и наши старички из правительства сами слетались на её свет, словно мотыльки. Точно так же действовал и Шмид. Он входил в дома состоятельных и влиятельных семей через заботливые сердца дам, которые думали о своих детях и об их музыкальном образовании. К тому же во Франции все женщины из высшего общества умеют музицировать. Итак, наши австрийцы получали информацию в атмосфере частных музыкальных салонов, куда все приходят не работать, а отвести душу, расслабиться и побеседовать о приятных мелочах. В такой атмосфере, где собираются близкие люди, которым доверяешь, можно собрать самые важные сведения о состоянии французских финансов и государственных проектах нашего правительства. Штрих третий.
– И часто ты посещаешь музыкальные салоны, Ленуар? Я думал, что это твой дядя – знаток выгодных сделок и кулуарных разговоров.
– Дядю чуть не убили за пианино. Поневоле станешь знатоком музыкального мира. Если они так сильно желают избавиться от улик, значит, тайна, которую они скрывают, не сводится только к кулуарным разговорам. Те, кто это понимает, рискуют жизнью. Возьмём адмирала Бургсталя.
– Того, которого хватил паралич, когда он увидел Изольду? При чём тут этот неудачливый герой-любовник?
– А при том, что паралич его хватил не из-за фотографий Изольды, хотя и по её вине.
– Что ты имеешь в виду?
– Газету опубликовали в прошлом году 4 июля, так? На той же странице написали о том, что немецкая подводная лодка «Пантера» вошла в воды Агадира. Что за этим последовало?
– Агадирский кризис, который чуть не вылился в войну между Францией и Германией.
– Вот именно. А кто, по-вашему, подсказал немцам, когда и где лучше вводить подлодку?
– Изольда Понс?
– Да! – ответил Ленуар. – А она получила эти сведения от адмирала Бургсталя, который только что сам вернулся из Агадира. Когда адмирал увидел заметку о подлодке «Пантера» и разгоревшемся дипломатическом кризисе, способном разжечь войну, он понял, что невольно рассказал свои военные тайны Изольде, а она его использовала, чтобы передать их немцам. Вот его и хватил паралич. От такого открытия не только паралич может хватить. Удивительно, что он вообще не умер от пережитого удара.
– Хм. Выходит, Агадирский кризис случился по нашему недосмотру… – Пизон опустил глаза на свой старый массивный стол и насупился. Теперь его не радовала даже табакерка.
– Да, но промахнулись не мы, а контрразведка. Вы спросили меня, шеф, что я узнал в том замке Вильгельма II. Так вот, я узнал, что вместо того, чтобы следить за внешними границами и врагами, мы должны бороться с врагами внутренними. А Августа фон Варенсфельд также упомянула о какой-то Иллюминации, которая ожидает Францию, и что немцы там ни при чём. Нам нужно не закрывать дело, шеф, а, наоборот, землю носом рыть, чтобы всю страну в скором времени не хватил паралич. Политический и военный.
– Что за Иллюминация?
– Пока не знаю, но она сказала, что это событие произойдёт 14 июля.
– Салют в честь национального праздника?
– Не думаю. Августа фон Варенсфельд выражалась фигурально. Она имела в виду, что в этот день произойдёт событие, которое положит начало новой эпохе Просвещения.
– Бред какой-то. Она помешанная, ты говорил.
– Шеф, надо установить слежку за людьми, которые получили телеграфы, и попытаться узнать, с кем они встречаются и какую информацию передают.
– Хорошо, я поговорю с политическими, а ты…
– А я пока пойду высплюсь?
– Отличная идея. Ты мне нужен свежим.
Ленуар вышел на набережную Орфевр и потянул носом прохладу июльского вечера. Об одном он сегодня умолчал. Августа фон Варенсфельд упоминала не только Иллюминацию. Она вспомнила его самого и обвинила в смерти Элизы. От этой мысли у Ленуара снова на душе загорчило. Что она тогда сказала? Что ей тоже изменили? Её пианист? Кто же был её пианистом двадцать лет назад в отеле «Лютеция»?