До поездки в коттедж я представляла себе свою вину в виде маленького камушка: единого неделимого объекта, которым можно владеть и который можно лелеять. Теперь я вижу, как она постоянно меняется, движется и развивается. Она, как песок, постоянно утекает сквозь пальцы. Ее нельзя удержать. Ею нельзя завладеть.

Каждая из нас троих сыграла тем летом свою роль. У каждой оказалась своя крупинка вины, которую мы увезли с собой. Мы все несли ответственность за то, что случилось с моей кузиной в пещере: за то, что начали игру, за то, что выдумывали испытания, за то, что расширяли их границы. Я знала это с самого начала; я никогда не пыталась присвоить вину целиком.

И только тогда, в те роковые выходные, я поняла, что то же самое можно сказать и про смерть кузины. Я пыталась сделать эту вину своей, запихивала этот камешек себе в душу… как камень в ботинок, который мешает на каждом шагу. Я верила – целых два десятилетия, всю свою взрослую жизнь, – что я устроила пожар, в котором погибла маленькая девочка. С тех пор я тащу за собой тугую паутину горя, вины и гнева. Каждый день я думаю об этих ужасных вещах, вине и ответственности. Я с трудом проживала черные ночи, и перед моими глазами снова и снова вставали ужасные слова: «убийца», «смерть», «ад». Я жила, окутанная смертью. Я потеряла так много себя из-за этой вины.

Которая, как выяснилось, тоже была не только моей.

– Лиди? – рискнула спросить я.

Она, тяжело дыша, стояла среди обрывков бумаги, как в сугробе. При моих словах она глубоко вдохнула и медленно выдохнула.

– Все хорошо. Простите.

– Что это было? – спросила я.

– Я просто…

– Что случилось с четвертой таблеткой? – поинтересовалась Эмбер.

– Замолчи, – велела я. – Не надо.

Мне и в голову не пришло, что запись в блокноте тети может быть подлинной. Я была уверена, что она была сделана несколько часов назад, когда моя кузина снова отчаянно попыталась уйти от ответственности. Я уже собиралась все рассказать, начав с первого поддельного дневника двадцать лет тому назад и с пожара. Но тут сестра разрыдалась.

Я хотела ее утешить, хотела подойти к ней, но остановилась, когда она сказала:

– Это была я.

Она вытерла глаза ладонями, прошла через комнату и плюхнулась в кресло. Эмбер задрала брови. Я медленно села прямо на кофейный столик.

– Лидия?

– Чарли рассказал нам о ночных страхах, помнишь?

Она обращалась ко мне, словно нашей кузины тут не было.

– Да.

В моей памяти сохранилось каждое мгновение перед тем унизительным отказом.

– И я помню, – вставила Эмбер.

– А потом он вернулся с пляжа и подошел ко мне, – продолжила Лидия. – Ты как раз обедала. И он сказал мне, что его кузен иногда принимает снотворное, чтобы прекратились ночные кошмары, и что нам стоит попробовать, и что, возможно, он сможет раздобыть нам одну или две таблетки.

Эмбер фыркнула.

– Но я могла справиться и без него, – сказала Лидия. – Я сказала, что украду таблетку и подложу ей в тарелку. Сейчас это кажется бредом. Не могу поверить, что я… думала, что окажу ей услугу.

– Ты это сделала? Ты дала ей таблетку?

Лидия кивнула.

– Я хотела произвести на него впечатление. Я хотела ему понравиться.

– Когда это было? – спросила я.

Лидия подтянула колени к груди, уткнувшись в них подбородком.

– В ту ночь, когда она умерла? – снова спросила я.

Я говорила как робот, односложными, неестественными фразами. При этом я заново переосмысляла свою вину. Мой разум прокручивал назад двадцать лет. Я пыталась переписать эту историю, вплести в нее новую информацию, найти другое объяснение. Думаю, я казалась им заторможенной, но мозги у меня кипели.

– Да, – сказала Лидия.

– Что «да»?

– Я дала ей снотворное в ночь ее смерти.

– Но это значит…

Я потрясла головой. Рассудок помутился. Я не могла понять, что происходит. Пыталась всех разбудить, тормошила их, кричала, выгоняла из спальни. Я кашляла в дыму, ничего не видя. Я думала, что все идут за мной.

– Лидия, что ты несешь? Какого хрена?

Я утратила огромную часть себя из-за чувства вины, – но я не была виновата.

Да, я устроила пожар, но винить надо было многих.

Я должна была испытать катарсис, видимо. С меня ведь свалился огромный, тяжелый груз. Но этого не произошло. На самом деле груз стал совсем неподъемным: еще один набор вопросов, еще одна серия историй, которые нужно было рассказать заново. Гнев накатил на меня яростной, беспощадной волной. Она захлестывала меня, душила. Я не могла дышать.

В тот момент я могла убить ее.

Не только я приехала сюда, чтобы в чем-то признаться.

Я помню, как сказала тебе это в первый раз, и увидела в твоих глазах не гнев, а печаль. Так же ты смотрел – с яростью, отчаянием и ужасом, – когда тебе позвонила мать и сказала, что рак дал метастазы и речь идет не о выздоровлении, а о последних днях жизни.

Я думала, это значит, что надежда еще есть. Я думала, тебя еще можно убедить сдержать свои клятвы: пока смерть не разлучит нас.

Я ошибалась, снова ошибалась.

В последнее время я снова думаю о вине.

Я знаю, что ты винишь меня в распаде нашего брака.

Я виню и тебя – за то, что ты подверг нашего сына опасности.