… С тих пор я постоянно высматривал, где поживиться. Я знал, какие замки установлены на дверях многих состоятельных горожан. Впрочем, добыть оттиск ключа было ни так трудно. Я бывал во многих домах запросто, а в то время хозяева неизменно вешали ключ на гвоздик при входе. В кармане у меня всегда был кусок мягкой замазки, надо было только улучить момент и сделать оттиск. Дальше приступал в работе наш умелец Смит. Если же ключ все-таки не подходил, в ход шли отмычки.
Началась череда ночных грабежей: мы крупно поживились в ювелирном магазине Смита и Броена в центре города; второй скок был менее удачным — в табачной лавке взяли всего-то двенадцать фунтов.
Мои сообщники так набили руку, что в некоторых случаях обходились без меня. Например, в канун Рождества планировали налет на ювелирный магазин Джона и Эндрю Брюс. Но в ту ночь мне необычайно везло в игре, кости ложились как по заказу. Я ни мог оторваться от стола, к тому же здорово набрался. Мои парни прямо извились — было уже около четырех часов утра. Наконец, они махнули на меня рукой и сами пошли на дело. Я же не помнил, как оказался дома. Потом я узнал, что Смит без труда открыл замок, Эйнсли и Браун похватали золотые и серебряный часы, кольца, пряжки, побросали все это в два старых чулка и дали деру. Они спрятали добычу в конюшне Хендерсона, в кормушке под сеном. Утром меня растолкал Смит и вывалил содержимое чулков прямо на постель — там было добра фунтов на триста-четыреста.
Награбленное у нас скупал Джон Теккер из Честерфилда — мы нарочно подыскали барыгу подальше от Эдинбурга. Правда, он давал за нашу добычу половину, а то и треть цены. Позднее я арендовал в укромном месте подвал — в этом временном складе мы держали награбленное до отправки Теккеру.
Эдинбург гудел, как ветер в каминной трубе, — все только и говорили, что о таинственных грабежах. Лучше бы сменили замки и не оставляли ключи на самом видном месте! Поистине, людская глупость правит миром. Шериф Эдинбурга ничего не мог поделать, хотя под его началом служили сто двадцать полицейских. Но это были в основном ветераны, отставники из горных стрелков. Они не способны были справиться даже с подгулявшими молодчиками из пабов, о чем тут толковать!..
Грабежи продолжались полтора года. Новый, 1788 год начался для нас удачно. Восьмого января мы взяли в мануфактурном магазине Энглиса и Харпера шелка и батиста на четыреста фунтов. На этот раз хозяева подняли такой шум, что в Лондоне было слышно. Правительство объявило награду в сто фунтов за поимку преступников, потом накинуло еще полсотни, затем пообещало двадцать гиней и полное прощение тому из преступников, кто донесет на своих подельников.
А мы знай себе пировали и резались в карты и кости. На этой ниве нам тоже удавалось иногда разжиться — ведь мы плутовали сообща. Слесарь Смит навострился делать чудо-кости, которые ложились удачно для нас и несчастливо для наших соперников. Как-то мы обыграли постояльца Джона Гамильтона на одну гинею золотом и двадцать шиллингов серебром. Он понял, что мы жульничаем, и наутро обратился с жалобой в суд. Судейский чиновник пришел взять мои объяснения. Я письменно засвидетельствовал, что никогда не бывал в таких гнусных притонах, никогда не играл в кости и даже не слыхивал о способах мошенничества в игре. Ну, кому поверят — декану Броди или какому-то трубочисту из Портсбурга? Разумеется, разбирательство на том и окончилось.
Иногда наши кражи были импровизациями, мы рисковали из чистого молодечества. Как-то вечером шли по улице мимо магазина Джона Тэппа, вдруг Браун сказал: “Зайду наудачу. Когда в магазине погаснет свет, вскрывайте замок и спокойно делайте свое дело”. Он зашел в магазин, разговорился с хозяином, слово за слово, Браун достал бутылку виски и предложил: “А не выпить ли нам?” Тэпп охотно согласился, запер магазин, погасил свет, поднялся с гостем на второй этаж в свою квартиру, и началось застолье. А мы тем временем утащили из магазина 18 гиней, 21 шиллинг, серебряные часы и кольца. Вскоре к нам присоединился Браун — сыт, пьян и нос в табаке.
Но еще большей наглостью была кража из библиотеки Эдинбургского университета. Всякий, кто там бывал, видел в витрине под стеклом церемониальную серебряную булаву — с нею ректор выходил в самых торжественных случаях. Понятно, все университетские двери делали мои мастера, все замки прошли через мои руки. Ночью в университете пусто, как на кладбище, дело было легкое, а эффект поразительный. Если бы мы обчистили кафедральный собор, нас и то меньше проклинали бы…