Подача была красивой.

Мячик просвистел в воздухе, стремительно врезался в мягкое, пружинистое покрытие корта и упруго отлетел далеко в сторону, за пределы площадки.

Партнер не пытался дотянуться до мяча. Слишком уж отточенным и сильным был удар.

Андрей не спеша достал из глубокого кармана свободных шорт другой мячик. Готовясь ко второй подаче, на некоторое время застыл в картинной позе: рука с ракеткой занесена для сокрушительного удара. Пальцы другой едва касаются мяча, готовые точным броском метнуть его на лопасть ракетки.

Исход игры в принципе был предрешен еще до ее начала.

В отличие от большинства чиновников высокого ранга, схватившихся за теннисные ракетки, когда большой теннис был едва ли не официально объявлен державным видом спорта, Андрей увлекся игрой в молодости.

Справедливости ради все же следует отметить, что, помимо желания овладеть искусством красивой грациозной игры спортивных аристократов и молодящихся миллионеров, у него имелись еще и соответствующие возможности.

Первая волна теннисного бума накрыла советскую империю в начале восьмидесятых, когда железный занавес уже сильно напоминал истлевшую занавеску. Никто более не боялся демонстрировать буржуазные замашки и приверженность чуждому образу жизни.

Не те уже были времена.

Тогда и стало признаком хорошего тона воскресным утром выйти из подъезда с яркой спортивной сумкой, небрежно переброшенной через плечо. Из сумки при этом должна была демонстративно выглядывать ручка теннисной ракетки. До настоящих теннисных сумок и дорогих чехлов от «Louis Vuitton», понятное дело, было еще далеко.

Но и тогда модная игра была доступна лишь избранным.

Кортов в Советском Союзе было катастрофически мало. На них продавали абонементы. Приобрести их могли те же люди, которые приобретали колбасу сервелат, финскую мебель и автомобили «ВАЗ-2106».

То есть избранные.

Андрей Сазонов в ту пору уже принадлежал к их числу, находясь, правда, на самой низшей ступени номенклатурной лестницы, но и этого было достаточно.

В 1988 году ему исполнилось двадцать пять лет, и в этот момент жизнь его совершенно неожиданно и кардинально изменилась, совершив головокружительный поворот, из числа тех, которые могут виртуозно исполнить только прославленные мастера «Формулы-1». И те — не всякий раз.

До той поры сын скромных советских инженеров, пошедший по стопам родителей, выпускник не слишком престижного Московского института связи, жил так же, как тысячи сверстников, принадлежащих к многочисленной когорте научно-технической интеллигенции.

Окончив институт, он без особого энтузиазма переместился из учебной аудитории в научную лабораторию заштатного столичного НИИ и примостился там, выполняя работу, смысл которой был малопонятен, но исполнение нисколько не обременяло, что было само по себе неплохо. Амбициозные намерения сделать научную карьеру, став кандидатом, а потом и доктором наук, рассеялись бесследно. Кандидатские диссертации в их лаборатории со скрипом защищали лысеющие со-рокалетнис мужчины, совершая таким образом самый значительный скачок в своей карьере — из старших инженеров в младшие научные сотрудники. Следующая ступень — из кандидатов в доктора и, стало быть, из младших в старшие научные сотрудники или начальники секторов — давалась избранным и по достижении весьма преклонного возраста. Двадцатитрехлетний младший инженер мог в этой связи не беспокоиться, довольствуясь маленькими радостями, которые обеспечивало его положение, и прежде всего возможностью откровенно бить баклуши, коротая рабочий день за игрой в настольный теннис, праздным трепом в курилке и разгадыванием кроссвордов.

Конечно же, это было скучно, и более от скуки, чем в силу сколь-нибудь серьезного чувства, через год после окончания института он женился на девушке из смежной лаборатории, милой, улыбчивой, аккуратной, но какой-то совершенно пресной, словно всю ее долго-долго кипятили в отбеливателе и слегка с этим переусердствовали. Впрочем, она любила его по-настоящему, как умела, тихо и преданно, и тоже дарила маленькие радости, сродни игре в теннис и разгадыванию кроссвордов.

После свадьбы они поселились в квартире его родителей, заняв комнату, ранее принадлежавшую ему безраздельно, и жизнь потекла совсем уж тихо и размеренно, не предвещая в будущем ничего, что заставило бы сердце сбиться с ритма, а голову — закружиться в горячем бреду восторга или ужаса.

Все в этой жизни легко прогнозировалось: рождение детей, получение отдельной квартиры, покупка мебели, автомобиля, дачи…

И то, как станут проводить они отпуск.

И то даже, когда он, возможно, начнет ей изменять, трусовато, с оглядкой, не питая к любовницам никаких особых чувств, как не питал он их к жене, даже после первой совместной ночи.

Осознание этого иногда ввергало Андрея в состояние самой черной меланхолии, но еще более удручающе действовало на него созерцание чужой успешной жизни, независимо от того, где он эту жизнь наблюдал: в реальном мире или на экране телевизора.

Речь шла, разумеется, не о карьерных подвижках лысеющих сорокалетних коллег. Несносными казались Андрею только яркие успехи сверстников, которые, по его разумению, были ничуть не более достойными триумфа, чем он, а в чем-то, возможно, ему уступали. К примеру, создавая его, природа не поскупилась на внешние данные: он был высок, хорошо сложен, русые волосы отливали спелым золотом, холодные глаза поражали яркой синевой на смуглом волевом лице. Было в его. внешности что-то от викинга, сурового и гордого, овеянного всеми морскими ветрами, обожженного солнцем и закаленного в долгих странствиях и тяжких сражениях.

Что же касаемо чужих успехов, то неожиданно вывести его из себя могли и славословия в адрес именитого спортсмена, и самоуверенный монолог популярного актера, и роскошное авто, принадлежащее откормленному бармену, и назидательная речь комсомольского активиста.

Люди, на разных поприщах и самыми разными способами достигшие явного превосходства, своим появлением будили дремлющие в нем амбиции. Проснувшись, те немедленно жадно разевали голодные клювы, как уродливые птенцы, требующие корма, и, не получив его, начинали злобно клевать нежную плоть души, нанося глубокие, болезненные раны. На большее их не хватало: инерция и лень двадцать с лишним лет цепко держали Андрея в рыхлых лапах. Всякая попытка разорвать унылый круг бытия неизменно и скоро захлебывалась в вязкой тине обыденности.

И оставалась только бессильная злоба на тех, кто сумел вырваться из трясины.

Так продолжалось до той поры, когда Андрею исполнилось двадцать пять лет, а на двадцать шестом году произошло событие, не слишком значительное на первый взгляд и имевшее поначалу все основания обернуться скорее мелкой неприятностью, нежели крупным везением.

Отчетно-выборную конференцию комсомольской организации института, членом которой — опять же! — в силу инерции, а уж никак не по идеологическим соображениям или питая карьерные надежды Андрей состоял, неожиданно почтила своим присутствием первый секретарь районного комитета комсомола. Она оказалась довольно высокой, стройной девицей без возраста, облаченной в строгий темный костюм и туфли на высоком каблуке, делавшие номенклатурную даму неожиданно женственной и даже привлекательной.

Андрей нечаянно столкнулся с ней в узком коридоре, когда, традиционно опаздывая, спешил занять место в переполненном конференц-зале. Он не заметил плотной группы комсомольских активистов, в окружении которых секретарь следовала в зал, и только налетев с разбегу на чье-то тело, оказавшееся одновременно с ним в дверном проеме, остановился.

Прямо напротив его лица, так близко, что он кожей чувствовал чужое дыхание, оказалось незнакомое женское лицо.

Ничего, кроме безмерной досады, лицо это не выражало.

Одновременно он остро ощутил прикосновение ее тела, упругого и гибкого, уловил слегка пряный запах духов и сладковатый аромат помады, неуловимо поблескивающей на влажных губах.

— Черт побери! — произнесла женщина низким, хрипловатым голосом, резко отпрянула, отчего немедленно потеряла равновесие и пошатнулась на своих высоких тонких каблуках. Андрей вынужден был подхватить ее за локти, чтобы уберечь от падения, и почти насильно привлечь к себе, снова, но уже гораздо острее ощутив дразнящий аромат. Объятие длилось всего несколько секунд.

— Простите… — пробормотал Андрей, разжимая руки и чувствуя, как сзади напирают комсомольцы.

— Да ладно… — не очень уверенно отозвалась незнакомка, и их тут же разделила стена разъяренных активистов, вполне оправившихся от неожиданности и готовых растерзать нахала.

Потом он увидел ее уже в президиуме конференции.

Невозмутимая и неприступная в своем строгом костюме, с алым значком, полыхающим на лацкане, она слушала бойкий доклад институтского секретаря с отстраненным вниманием, сцепив тонкие пальцы на уровне глаз и глядя прямо перед собой.

Комсомольский лидер, развязный, самоуверенный парень, известный тем, что не пропускает ни одной новой юбки, мелькнувшей в сумрачных институтских коридорах, всегда раздражал Андрея уже самим фактом своего существования в этом мире. Теперь же, откровенно красуясь на трибуне и завираясь до неприличия, он был совершенно невыносим.

Злобные птенцы тщеславия — неудовлетворенные амбишт — немедленно проснулись, и черная злоба захлестнула душу. Неожиданный приступ был настолько силен, что зыбкая трясина инертности испуганно всколыхнулась и вдруг разомкнула удушливые объятия.

Когда объявили прения, Андрей, опережая записных ораторов, поднял руку и попросил слова.

В президиуме вспорхнула легкая паника.

Ведущая собрание девочка испуганно бегала глазами по списку выступающих, тщетно пытаясь обнаружить там новую фамилию, расслабившийся было секретарь что-то угрожающе шипел ей, перегнувшись через массивный бюст партийного босса, монументально возвышающийся в центре стола.

В эту минуту женщина в строгом костюме, стряхнув пелену вежливого безразличия, тихо произнесла несколько слов и коротким, едва уловимым движением подбородка указала в сторону Андрея.

— Пожалуйста… — дрожащим голосом вымолвила испуганная девочка-ведущая, — вы просили слова… Только представьтесь…

Андрей стремительно преодолел пространство ожившего зала, мирно дремавшего доселе, и, легко взбежав по ступеням, занял место на трибуне.

— Сазонов, — отчетливо произнес он в микрофон я заговорил, повернувшись в сторону президиума и глядя прямо в широко распахнутые темные глаза.

Ничего нового, и тем паче очень уж крамольного, он не сказал.

Говорил о том, что молодежи в институте скучно, карьерное продвижение и серьезная научная работа для нее заказаны, комсомольская организация существует только на бумаге.

Но, пребывая в состоянии странного, лихорадочного подъема» обычные слова произносил хлестко и зло, награждая институтское начальство точными, едкими эпитетами, чем немало потешил зал, проводивший его овациями.

Далее, однако, не произошло ничего.

Споткнувшись, конференция переступила через неожиданное препятствие и уверенно покатила по наезженной колее, как машина, при всем желании не имеющая возможности свернуть на бездорожье.

Женщина в президиуме, пользующаяся духами, непозволительно для бойца идеологического фронта дерзкими и многообещающими, снова отгородилась от всех стеной вежливого безразличия, и Андрей поспешил покинуть зал, как только из мощных динамиков вырвались первые звуки партийного гимна, неизменно завершавшего любое действо подобного рода.

Сказать, что он был собой недоволен, значило ничего не сказать о том состоянии, в котором пребывал теперь Андрей Сазонов. Дело было вовсе не в страхе перед неминуемыми последствиями глупой выходки. Они-то как раз не слишком волновали, ибо нынешнее его положение в институтской иерархии было сродни положению того самого пролетариата, которому, по меткому замечанию классиков, нечего терять, кроме своих цепей. И стало быть, бояться тоже было совершенно нечего.

Бесило другое.

Поддавшись странному опьянению случайной встречи с далекой, надменной и наверняка холодной женщиной, он проявил вдруг смешную щенячью прыть, глупо выскочив на трибуну с наивными разоблачениями.

И чего же добился?

А на что, собственно, рассчитывал?

Возможно, в глубине души Андрей и таил надежду на то, что выступление его будет замечено, а женщина с таким гибким и наверняка послушным телом не забудет короткого, нечаянного, на виду у всех объятия. Но даже себе не смел он признаться в этой потаенной надежде, такой наивной и несбыточной казалась она теперь. Возможно, впрочем, что надежда нашла приют в подсознании, и тогда признаваться было решительно не в чем.

Но как бы там ни было, он надеялся.

Теперь, когда все закончилось так глупо и стыдно, Андрей чувствовал себя обманутым и вдобавок выставленным на посмешище. Чувство было отвратительным, несколько сродни состоянию тяжелого похмелья, когда в воспаленном мозгу, во сто крат увеличивая физические страдания, медленно всплывают картины вчерашнего буйства и приходит беспощадное осознание того, как глуп, смешон и безобразен ты был.

Покинув институтские стены, он еще долго не шел домой, бродя по темным, пустынным в этот час улицам. Но прохладное дыхание ночи не могло остудить пылающего лица, а тишина спящих улиц не успокаивала. Напротив, темные провалы подворотен и гулкие пещеры подъездов будоражили натянутые нервы тревожными фантазиями.

Он был бы рад повстречать какую-нибудь местную шпану, фланирующую в поисках легкой добычи, и дать выход эмоциям в жестокой, тупой драке.

Но все обошлось.

Домой Андрей вернулся глубокой ночью и, не сдержавшись, впервые за год совместной жизни наорал на жену, встретившую его встревоженным вопросом.

Три последующие дня в институте дались ему нелегко.

Дело было, разумеется, не в разносе, устроенном скорее для проформы, нежели всерьез, несколькими начальниками.

И уж совершенно точно, не в долгом, нудном объяснении с институтским секретарем, который добивался от него признания какой-то скрытой, личной неприязни, называя при этом «старичком» и близко придвигая лицо, отчего мелкие брызги слюны попадали на Андрея, когда монолог секретаря становился наиболее эмоциональным.

Без особых нравственных усилий пережил бы он насмешливые реплики коллег, искренне недоумевающих, чего это вдруг вполне адекватный и в меру продвинутый парень толкнул пламенную речь на комсомольском собрании.

Причиной переживаний стала все та же назойливая надежда, затаившаяся где-то и упрямо не желавшая признавать поражение. «Да, — легко соглашалась она с тем, что комсомольская конференция и молодая женщина в президиуме никак не отреагировали на его пламенный порыв (Андрей упрямо не желал признаться в том, что всерьез его волнует только реакция женщины, и уступчивая надежда шла навстречу). — Тебе не бросились на шею и не избрали немедленно на все руководящие посты сразу. А как, по-твоему, это можно было осуществить?! Нет, голубчик, там ведутся куда более тонкие игры. Тебя не заметили? Чушь! Зачем же тогда она велела — а ведь ты сам видел, что велела! — дать тебе слово? Не знаешь? То-то. Тогда запасись терпением и не спорь с теми, кто много опытнее и проницательнее, чем ты».

Он снова малодушно поддался на ее уговоры.

И каждый день, переступая институтский порог, ждал.

Спроси кто, чего он, собственно, ждал целых три дня после злополучной конференции, Андрей не сумел бы ответить на этот вопрос и даже вполне искренне возмутился бы предположению, что он чего-то все еще ждет. На самом же деле он ждал какогс-то сигнала, знака, который ему должны были подать.

Сигнал этот означал бы, что его заметили, запомнили и только ждут подходящего момента, чтобы уведомить об этом, соблюдя все существующие приличия.

Но с каждым днем голос упрямой надежды звучал все тише, а к исходу третьего Андрей просто не пожелал ее слушать, грубо оборвав на полуслове, и приказал замолчать.

Со временем обида и разочарование постепенно улеглись на самое дно души, откуда, собственно, и взметнулись сокрушительным вихрем, но, изрядно потрепав нервы, утратили первоначальный пыл и, обессиленные, убрались восвояси.

Через месяц воспоминание об этой странной истории вызывало только слабый импульс, скользивший по лицу досадливой гримасой. И когда секретарь комсомольской организации института, воспылавший к нему после памятного разговора чуть ли не дружескими чувствами, неожиданно возник на пороге лаборатории и молча поманил Андрея пальцем, тот не почувствовал ничего, кроме привычного раздражения.

Правда, лицо у секретаря было каким-то странным — злобным и растерянным одновременно.

И слегка заискивающим.

— Сазонов! Пойдем, — неопределенно молвил он без обычного амикошонства и напора. — С тобой хотят поговорить.

— Кто? — вяло поинтересовался Андрей, понимая, что отбояриться от комсомольца не удастся.

— Увидишь, — еще более неопределенно ответил секретарь, и только тогда Андрей заметил, как тот зол.

По бесконечным лабиринтам институтских коридоров они шли молча: секретарь на полшага впереди, не оборачиваясь, Андрей лениво плелся сзади, не без удивления наблюдая прыгающую, нервную иноходь спутника.

Ни одна струна не зазвенела и даже не дрогнула в душе.

Ни одной шальной мысли не мелькнуло в сознании.

Похоже, он крепко осадил тогда взбалмошную свою надежду и теперь она обиженно затаилась.

На втором, «правительственном», этаже, где размещались кабинеты самого главного институтского начальства и, конечно же, партком, Андрей все же решил прояснить ситуацию:

— Послушай, может, все-таки изволишь сообщить, куда мы так гордо шествуем?

— Вот именно, шествуем, — немедленно отозвался секретарь, и столько неприкрытой обиды было в его голосе, что Андрей даже злобно обрадовался: комсомолец по-прежнему активно ему не нравился. — С вами желает говорить высокое начальство, персонально и конфиденциально. К нему и шествуем.

— На предмет?

— Не сказано. Видать, мордой не вышел.

Они остановились у двери парткома, и секретарь аккуратно стукнул в нее, но ответа дожидаться не стал, отворил и с шутовским поклоном пропустил Андрея вперед.

Навстречу ему из-за длинного стола заседаний быстро поднялся невысокий щуплый парнишка, совсем молоденький, как казалось с первого взгляда.

— Сазонов? — радостно полюбопытствовал он и, не дожидаясь ответа, быстро пошел навстречу с приветственно протянутой рукой. — Николай Попов, заведующий организационным отделом райкома…

Через две недели, пройдя все необходимые собеседования и заполнив немыслимое количество анкет, Андрей Сазонов сменил его на этом посту, возглавив организационный отдел райкома комсомола.

Все это время первый секретарь райкома Дарья Чернышева наблюдала за ним, сохраняя внушительную руководящую дистанцию. По существу, она всего лишь раз обстоятельно беседовала с Андреем, да и то в присутствии худощавого «парнишки», Николая Попова, разменявшего, как выяснилось, четвертый десяток. В силу чего и покидал он свою комсомольскую должность, перебираясь на щедрые партийные хлеба.

Позже они, конечно же, часто встречались наедине, но всякий раз это общение было коротко и сухо.

Андрей называл ее Дарьей Дмитриевной и обращался на вы, она говорила ему ты и звала исключительно по фамилии, вроде бы следуя старой партийной традиции, на самом же деле стремясь подчеркнуть разделяющую их пропасть.

Ее игра, однако, ничуть не задевала Андрея, ибо теперь он знал уже наверняка: женщина эта будет принадлежать ему, хочет этого и просто грамотно держит паузу.

Робкая и упрямая одновременно надежда, несправедливо обруганная и отринутая, теперь пожинала плоды своей проницательности. Она безраздельно господствовала в душе Андрея, обернувшись спокойной и слегка надменной уверенностью, что незамедлительно сказалось на его психологическом состоянии, повадках и внешности.

Инертность и лень растворились, как дым ароматных сигарет, которые Дарья Дмитриевна безостановочно курила. Смешиваясь со стойким ароматом духов, он немедленно переставал восприниматься как табачный, превращаясь в неповторимый, присущий только ей аромат тайного, обольстительного порока.

На смену природной замкнутости, которую Андрей, особо, впрочем, не задумываясь об этом, камуфлировал завесой медлительной, вялой лени, пришла совершенно особая манера поведения, пронизанная фальшивым панибратством и бутафорским обаянием, взятая на вооружение функционерами во времена Горбачева, провозгласившего курс на всеобщую демократизацию. В нужный момент она, как легчайшая бамбуковая ширма, мгновенно отодвигалась в сторону, и перед потрясенным собеседником представал сдержанный, немногословный, холодный человек, жестоко пресекающий любое инакомыслие.

Все произошло так, как он и предполагал, впрочем, как и первый подарок судьбы, этот достался ему с некоторой задержкой, когда нетерпение уже заползало в душу опасным соблазном ускорить процесс короткой кавалерийской атакой. К счастью, до этого дело не дошло, ибо, случись подобное, замок, пока еще парящий в воздухе, мог там и остаться.

Дарья Дмитриевна Чернышева была женщиной властной, не терпящей над собой насилия.

Но с некоторой оговоркой.

Номенклатурная должность обрекала ее на полное и безоговорочное подчинение воле вышестоящих инстанций и отдельно взятых товарищей. Сильной, волевой, амбициозной натуре тупая покорность давалась с трудом, обрекая на постоянный внутренний конфликт, из которого существовал только один спасительный выход: установление абсолютной личной диктатуры в собственной вотчине, благо та позволяла развернуться.

Аппарат райкома существовал в режиме вечного ожидания жестокой порки и не ведал того счастливого времени, когда ждать пришлось бы долго.

Словом, все решения в своей жизни, не отнесенные к компетенции вышестоящих инстанций, Дарья Дмитриевна всегда принимала самостоятельно.

И потому все произошло только тогда, когда она решила, что настала пора тому произойти.

Было 29 октября — день рождения комсомола. Праздник, который почитали все без исключения комсомольские функционеры, действующие и бывшие, какие бы посты они ни занимали. Забавно, но день этот был чем-то сродни древнему языческому торжеству, отменявшему на одну короткую ночь все табу, стиравшему до рассвета строгие сословные границы.

Спустя века все происходило очень похоже.

Праздничное застолье на короткое время ликвидировало строгую номенклатурную лестницу, упраздняло железную партийную дисциплину и пуританскую мораль. Оно неизменно умиляло пресыщенные души одних и будоражило честолюбивое сознание других обманчивым ощущением принадлежности к некоему чуть ли не тайному и оттого еще более могучему и сплоченному братству.

В финале праздника обязательно пели песню про комсомольцев-добровольцев, сильных исключительно верною дружбой. Глаза застилали слезы умиления, которых никто в этот день не стыдился.

Когда полуофициальная часть мероприятия была закончена, воспоминания исчерпаны, песни спеты и отяжелевшие ветераны бережно погружены в персональные машины, закаленный аппарат продолжил праздник, переместившись из райкома на квартиру одного из инструкторов, жившего в одиночестве.

Там все было уже гораздо проще и милее: пятнадцать человек поместились в одной маленькой комнате, рассевшись прямо на полу, разлили вино по бокалам, стаканам и кружкам — кому что, безотносительно должности, досталось, — зажгли свечи, достали гитару.

Грустные бардовские песни всерьез бередили души.

И маленькое золотистое пламя трепетало, подхваченное дыханием людей, поющих, быть может, и не очень стройно, но дружно и проникновенно.

Дарья пела вместе со всеми, низкий, хрипловатый голос ладно ложился на негромкие гитарные аккорды, и трудно, невозможно было представить, что эта хрупкая женщина, тоскующая о каком-то своем, никому не ведомом «лесном солнышке», уже завтра утром, сатанея, разразится площадной бранью и, не испытывая ни малейшей неловкости, швырнет бумаги в лицо человеку.

Дело близилось к рассвету, когда Дарья Дмитриевна, безошибочно определив тот предел, переступив который вместе с подчиненными она уже никакими репрессиями не сможет добиться их повиновения, резко оборвав песню, поднялась.

— Сазонов! Проводишь меня! — Это был приказ, и никому в голову не пришло удивиться ему или уж тем более усомниться в ее решении.

Выйдя из машины и направляясь к подъезду своего дома, она даже не обернулась, уверенная в том, что Андрей последует за ней.

В лифте, слегка запрокинув голову, в упор, насмешливо взглянула ему в лицо черными, омутными своими глазами и требовательно бросила:

— Ну!

Теряя этой ночью рассудок, возносясь к вершинам, которые случается открывать человеку только в жутком и восхитительном бреду, срываясь с них в раскаленную лаву тяжелой, темной страсти, Андрей постоянно ощущал присутствие подле себя сразу двух женщин.

Одну он ласкал, наслаждаясь чуткостью ее гибкого, послушного тела.

Другая странно вплеталась в их объятия, обжигая коротким, ускользающим прикосновением, сводя с ума дерзким ароматом странных духов.

Задыхаясь от нежности и восторга, он сказал ей об этом, когда, отдыхая, они пили шампанское. Она при этом курила, и огонек сигареты плыл, отражаясь в золотистом аквариуме бокала, как диковинная ярко-оранжевая рыбка.

— Две? — Дарья усмехнулась коротко и отчего-то недобро. — Две женщины? У тебя опасные фантазии, мой мальчик.

— Боже! Ты ничего не поняла?! Вторая — это тоже ты. Но та, прошлая, помнишь, которую я обнял в дверях?

— Нет, не помню, — сухо отозвалась она, но Андрей ей не поверил.