Непривычно ласковое московское лето закончилось рано.
Природа, очевидно, придерживалась того расхожего мнения, что хорошего всегда полагается понемножку, и уже в конце августа зарядили серые беспросветные дожди, ввергающие особо чувствительные души в жестокие сезонные депрессии.
Сентябрь, а вместе с ним и осень наступили поэтому как-то незаметно, словно прокравшись в город под прикрытием унылой серой пелены, повисшей над мокрыми мостовыми, как грязный тюль старой оконной занавески.
Тоска и уныние первых дней осени, однако, никак не сказались на светской жизни державной столицы. Модные персонажи всех рангов и мастей — респектабельные столпы политики и бизнеса, мэтры адвокатуры, скандальные звезды шоу-бизнеса, вездесущие «золотые перья», карточные шулеры и удачливые рыцари рулетки, а также несметное количество просто фланируюших тусовщиков — возвращались в свои городские квартиры и подмосковные усадьбы.
Начинался очередной зимний сезон.
И первым заметным его событием, по единодушному мнению светской тусовки, стала блестящая свадебная церемония.
Завидный жених — известный московский плейбой и нефтяной магнат Михаил Моргулис, покрытый бронзовым океаническим загаром, — сошел с трапа личного самолета, доставившего его в Москву прямо из-под пальм экзотического острова, под руку с изысканным юным созданием.
Создание звалось Юлией.
Никто толком не знал, в каких райских кущах нашел Моргулис свою сказочную Принцессу, но все как-то уверенно и сразу заговорили о том, что удачливому выходцу из мелких кооператоров несказанно повезло и в этом. Далее суждения разделились: кто-то утверждал, что невеста Моргулиса принадлежит к младшему поколению уцелевших Романовых, кто-то рассказывал трогательную историю любви саудовского короля и русской женщины, добровольно сдавшейся в гарем и подарившей монарху дочь. Помянуты были Шаховские, Куракины, Оболенские…
Словом, тусовка восторженно всколыхнулась. И уже не смогла успокоиться вплоть до того момента, когда малиновый звон свадебных колоколов, разгоняя осеннюю хмурь, поплыл в сентябрьском небе.
Пересуды вполголоса и с оглядкой — не приведи Бог, донесут недоброжелатели до ушей могущественного магната! — шелестели и на грандиозном свадебном банкете, обставленном с небывалой даже для московских нуворишей пышностью.
Невеста взирала на толпу гостей, шелестящую, жующую, пьющую, произносящую пышные здравицы в ее честь, с царственной полуулыбкой, едва мерцающей на губах слабым бликом, который немедленно подхватывал, отражая и множа стократ, струящийся каскад драгоценных камней. Старинные украшения невиданной красы, о стоимости которых можно было только догадываться, дополняли ее роскошный свадебный наряд.
«Фамильные!» — без тени сомнения констатировала тусовка и несколько успокоилась.
Много позже, горестно размышляя о том трагическом положении, в котором неожиданно оказалась, Юлька пришла к выводу, что все началось именно с этих украшений, действительно старинных и бесценных: диадемы, колье и серег.
Она хорошо помнила тот день, когда сияющий и загадочный Моргулис, каким становился всегда, собираясь преподнести ей очередной сюрприз, вошел в комнату, бережно держа в руках небольшую плоскую коробку. Коробка была обтянута тонкой темно-зеленой кожей, очень старой, покрытой множеством мелких трешинок.
— Что это? — небрежно поинтересовалась Юлька.
Она уже привыкла к безумным сюрпризам Моргулиса, который обожал дарить подарки, один роскошнее другого.
Манто из черного баргузинского соболя.
Огненно-красный «феррари», изготовленный в единственном экземпляре специально для нее и названный ее именем, о чем сообщала золотая табличка на капоте.
Необъезженкого жеребца-ахалтекинца.
— Твое прошлое, — загадочно ответил он.
— То есть?
— Я купил тебе прошлое. Ты ведь давно об этом мечтала.
Это было правдой.
Получив неожиданно и такой полной мерой, что иногда это начинало ее тяготить, все, о чем мечтала, и прежде всего мужа, самого что ни на есть настоящего не миллионера даже — миллиардера! — Юлька вдруг ощутила дискомфорт.
По странному стечению обстоятельств произошло это именно потому, что на третий день их знакомства Моргулис увез ее за границу. Сначала на север Франции, в Нормандию, в Довиль.
Позже он всегда говорил, что влюбился в нее в ту самую минуту, когда увидел впервые. То обстоятельство, что в тот момент она была распластана на земле стаей пьяных шакалов и едва не изнасилована, по утверждению Моргулиса, этому только способствовало.
Любитель пофилософствовать, поклонник психоанализа и вообще психологии, он считал себя тонким ее знатоком и очень любил рассуждать о мотивации поступков, выстраивая целые теории, чтобы объяснить, почему человек вдруг захотел съесть персик, если ему предлагают апельсин. То странное обстоятельство, что его внезапная любовь к Юльке вспыхнула именно тогда, Моргулис объяснял просто.
— Мужчина, — разглагольствовал он, развалившись в кресле и дымя толстой сигарой, — в душе всегда рыцарь. И каждый мужик — если он, конечно, мужик — тоскует о подвиге.
У кого-то из классиков я нашел роскошный пример. Представь: двое добиваются руки одной девицы, отец которой слышать о замужестве дочери не желает. А отец — миллионер: оба парня ссориться с ним не желают. И тогда один инсценирует покушение на его жизнь и выступает в роли спасителя, а другой, напротив, делает вид, что срывается в пропасть или тонет — не помню точно, — но, в общем, гибнет, и миллионер вынужден броситься ему на помощь и спасти. И как ты думаешь, кого из них он выбрал в зятья?
Второго!
Потому что тот дал ему возможность совершить подвиг.
Так-то.
Я — не исключение. Я тебя спас. Вырвал из рук пьяной сволочи. Ты мне дорога не только как ты в собственном смысле, но и как живой свидетель и — хорошо, черт возьми, сказал! — свидетельство моего подвига. Так-то, прелесть моя…
Внешне теория была стройной, убедительной и даже красивой.
Но Юлька-то знала, что вся она, с начала и до конца, — вымысел, затейливая фантазия Моргулиса, в которую тот, вполне возможно, уверовал искренне.
На самом же деле пресыщенного жизнью, циничного прагматика сразило всего лишь одно обстоятельство, которому, как принято считать, современные цивилизованные люди не придают особого значения.
В свои восемнадцать Юлька была девственницей.
Момент «обретения» Моргулиса она запомнила с точностью необыкновенной, вплоть до самых мельчайших деталей. И никакими своими стройными теориями он не смог бы переубедить ее в этом: слишком хорошо помнила Юлька слова, обращенные к ней будущим мужем в первые минуты знакомства.
Не было в них и намека на внезапно вспыхнувшее чувство.
— Он успел тебя трахнуть? — без обиняков поинтересовался Моргулис, едва только Юлька поднялась с земли.
— Нет… — Вопрос ее шокировал. Совсем не этого ожидала она от неизвестного спасителя.
По всем приметам он принадлежал к миру, который так упорно не желал принимать Юльку в свои сияющие чертоги и вдруг смилостивился, отрядив на помощь посланца.
Это было похоже на чудо.
Но вместо слов утешения тот немедленно оскорбил ее откровенно хамским вопросом: чудо закончилось, не успев произойти. От неожиданности и обиды Юлька ответила не сразу, и голос звучал еле слышно, вдобавок предательски дрогнув.
Моргулис истолковал это по-своему.
— Понятно… — многозначительно протянул он тоном, не оставляющим ни малейших сомнений, что именно ему стало понятно: Юльке он не поверил. — Ладно, фантик. Давай все же съездим к доктору. Скажем так: для профилактики. — Не дожидаясь ответа и, похоже, нимало не задумываясь о ее реакции, спаситель уже звонил кому-то, достав из кармана крохотный мобильный телефон.
Два внушительных автомобиля — лимузин и джип сопровождения — стремительно пересекли город, почти не сбавляя скорости, влетели в ворота солидной частной клиники и пронеслись по аллее, ведущей в глубь темного парка к небольшому особняку, на фасаде которого светилось одно-единственное окно.
Впрочем, о том, что это клиника, Юлька догадалась несколько позже, когда Моргулис, коротко переговорив с каким-то мужчиной, поджидавшим их у входа в здание, открыл дверь автомобиля и коротко бросил Юльке, забившейся в угол салона:
— Пойдем, детка. Доктор тебя просто посмотрит. Не бойся.
Он бесцеремонно проследовал за ними в кабинет и по-хозяйски расположился в кресле, в то время как врач — бесстрастный молодой человек в очках, за дымчатыми стеклами которых невозможно было рассмотреть глаз — вежливо проводил Юльку за ширму и, указав на гинекологическое кресло, попросил раздеться.
Через десять минут, задыхаясь от стыда и пугаясь дрожащими руками в собственном белье, Юлька услышала из-за ширмы изумленный возглас спасителя.
— Что? — недоверчиво переспросил он у врача, который коротко сообщил ему что-то, слов было не разобрать. — Ты уверен? Нет, действительно?! Ну, дела… Вот тебе и фантик под кустом!!!
С этой минуты Моргулис смотрел на Юльку совершенно иными глазами.
Вполне возможно, кстати, что дело решили отнюдь не чувства, проснувшиеся внезапно.
Михаил Моргулис был тщеславен вне всякой меры. Впрочем, пороку этому неизбежно подвержены все люди, случайно пробившиеся в высшие слои общества. В глубине души они еще не очень-то верят в свое счастливое перемещение и постоянно нуждаются все в новых и новых его подтверждениях.
Вдобавок их постоянно терзает нестерпимый, сродни чесоточному, зуд, облегчить который можно лишь одним способом: часто и громко напоминая о себе обществу, путь в которое совсем недавно был заказан. Он и втягивает нуворишей в нескончаемую, доведенную до абсурда борьбу за обладание всем самым лучшим, что только появляется в обиходе, от моделей мобильных телефонов до породистых лошадей и красивых женщин.
В этом смысле Юлька была ценным приобретением: красавицами на любой вкус мужчины в кругу Моргулиса были пресыщены, но отыскать изысканно красивую девственницу даже при их безграничных возможностях было непросто. Юлька к тому же оказалась на удивление умна и каким-то странным способом образованна, что окончательно добило Моргулиса.
Но как бы там ни было, с этой минуты он ни на шаг не отпускал Юльку от себя и, легкомысленно забросив все дела, проводил с ней дни и ночи напролет, открывая все новые достоинства возлюбленной и все более теряя голову в сладостном опьянении запоздалой страстью.
Приняв окончательное решение покончить с холостой жизнью, Михаил Моргулис счел за лучшее увезти избранницу за границу, сокрыв ее до поры от любопытных глаз. В том, что попытки разузнать всю подноготную таинственной невесты будут предприняты многими, он не сомневался ни секунды, ибо повадки общества, к которому принадлежал, знал досконально.
Он увез Юльку в Довиль, выбрав этот тихий и почти провинциальный теперь городок на атлантическом берегу Франции не случайно.
Место было чудное и в былые времена считалось модным курортом, который особенно любила потомственная европейская знать. Но времена менялись: аристократы дряхлели, теряли состояния, уступали позиции напористым буржуа. Тех прохладная тишь Довиля не прельщала: жадные до наслаждений души искали праздной толпы, вульгарной, кричащей роскоши. И город медленно подернулся дымкой забвения, которая окутала его так же легко и незаметно, как прозрачный атлантический туман, каждый вечер опускавшийся на тихие улицы, с тем чтобы на рассвете сменить ночную мглу и раствориться в первых лучах сдержанного нормандского солнца.
Немногие потомки громких аристократических фамилий хранили верность городу, но они неумолимо старились, и вместе с ними ветшали некогда роскошные виллы, череда которых тянулась вдоль кромки моря, образуя главную улицу городка. На ней же помещались два отеля, еще хранящие былое величие, чопорные, как в лучшие времена, когда номера здесь бронировались едва ли не за год, теперь — большую часть года пустующие. По вечерам здесь распахивало двери прославленное некогда казино. Возле этих дверей красовался нежно-розовый «роллс-ройс» — кабриолет Еыпуска 1963 года, при виде которого казалось, что именитый владелец, крупно проигравшись, просто забыл машину на стоянке ровно тридцать семь лет назад.
Моргулис ехал сюда, надеясь избежать встреч с многочисленными приятелями, знакомыми и просто богатыми соотечественниками, оккупировавшими в последние годы и Ниццу, и Канны, и Биарриц. Тихий Довиль новая русская буржуазия, похоже, игнорировала в силу тех же причин, что и ее европейские предшественники: здесь упорно не признавали дурных манер и случайно нажитых капиталов.
Он поселил Юльку на небольшой, довольно скромной вилле. Стены ее были густо увиты плющом, а на зеленой лужайке за домом вместо современного бассейна бил старомодный фонтан, мраморная чаша которого, когда-то белоснежная, пожелтела и потрескалась от времени. Хозяйка виллы была русской по происхождению, дочерью эмигрантов перзой волны, которых бегство спасло от неминуемой гибели: отец ее был князь и генерал русской армии. Зинаида Николаевна родилась во Франции и удачно вышла замуж за французского аристократа, составив по тем временам неплохую партию: муж был богат, к тому же перед ним открывалась блестящая дипломатическая карьера.
Но нынче все было в прошлом: муж давно умер, не исполнив карьерных устремлений и почти полностью промотав состояние. Зинаиде Николаевне осталось громкое имя с таким количеством «des», что полностью еле-еле умещалось на визитной карточке, и старая вилла в Нормандии, которую ветреный супруг отчего-то забыл заложить. Господь не послал им детей, и она доживала век в одиночестве, обеспечивая себе сносное существование сдачей внаем большей части дома.
При всем том старушка хранила привитые с младенчества манеры. Спину держала неизменно прямо и изъяснялась на каком-то совершенно удивительном, красивом, правильном, но непривычном уху современного россиянина русском языке.
Моргулис с легким сердцем оставлял Юльку на ее попечение, когда дела требовали его личного присутствия в самых разных точках земного шара: от Швейцарии до Южной Африки.
Но именно общение с Зинаидой Николаевной породило в Юлькиной душе, доселе сладко мурлыкавшей в объятиях сбывшейся мечты, странный дискомфорт.
В отсутствие Моргулиса женщины почти все время проводили вместе, неспешно прогуливаясь вдоль моря, наслаждаясь ароматным кофе на открытой террасе отеля или отправляясь обедать в один из тех крохотных приморских ресторанов, где твари морские попадают на стол, едва покинув прохладные волы залива в смертельных объятиях рыбачьих сетей.
Вечерами они подолгу засиживались в гостиной, обставленной с галантным изыском минувшего века, уютно устроившись в огромных вольтеровских креслах, более всего напоминающих маленькие гроты, в которых при желании можно было надежно укрыться от окружающего мира.
Листая альбом с пожелтевшими фотографиями, на которых была запечатлена молодая Зинаида Николаевна, Юлька заметила однажды:
— Вы совсем не похожи на русскую…
Действительно, со старых фото томно взирала на мир жгучая брюнетка. Непослушные вьющиеся волосы, небрежно убранные назад, обрамляли худощавое лицо. Огромные черные глаза, слегка навыкате, тонкий нос с заметной горбинкой и полные чувственные губы делали его похожим на лица роковых красавиц, рожденных под знойными небесами юга: испанок, итальянок, гречанок.
— Вы правы, — грустно улыбнулась Зинаида Николаевна, — покойный батюшка намекал, бывало, в шутку на страстное увлечение заезжим итальянским тенором некой девицы. Maman страшно сердилась. Сейчас вспоминать об этом весело.
Но был случай, тоже нечаянно связанный с моим нерусским обличьем…
Его вспоминать и теперь стыдно. Однако ж, если зашла речь, покаюсь…
История эта приключилась в Ницце.
Я уже несколько лет была замужем, но впервые оказалась на курорте одна. Но скучать мне не давали. Имя и состояние мужа, положение, которое занимала его семья в свете, делали меня желанной гостьей в самых взыскательных и строгих гостиных. Приняв очередное приглашение, я оказалась в компании людей, которые совсем не знали меня прежде и, надо сказать, мало интересовались моим прошлым. Мы ужинали на открытой террасе модного ресторана, и речь вдруг зашла о России и той трагедии, которая ее постигла с приходом большевиков. Я не принимала участия в обшей дискуссии, полагая, что слишком мало для этого разбираюсь в вопросах политики, и никому из всей компании даже в голову не пришло, что я — русская. Внешность моя, как вы заметили, к этому не располагала, а говорить по-французски я начала прежде, чем выучила родной язык: таковы были каноны воспитания дворянских детей.
Словом, мое присутствие никого не стесняло, и один человек вдруг высказался о русских очень гадко. Все немедленно заспорили: кто-то горячо опровергал этого господина, кто-то, напротив, с ним соглашался, приводя для примера какие-то грязные, дикие истории.
Я же в первые минуты страшно растерялась и все не могла найти момента, чтобы вступить в разговор и сообщить всем, что я — русская.
В итоге — время было упущено.
Спор зашел уже слишком далеко, и заявление прозвучало бы теперь вызывающе. Душа моя разрывалась от стыда, к тому же я остро переживала оскорбительные суждения, высказанные о русских людях, но молчала. И Господь немедленно покарал меня за это невольное предательство.
Впрочем, быть может, как раз напротив, он давал мне последний шанс поступить достойно, но у меня недостало сил им воспользоваться. Один из спорщиков неожиданно обратился ко мне:
— А вы, madame, что думаете по этому поводу?
Сердце мое оборвалось, и такой страх вдруг сковал душу, что я едва пробормотала в ответ:
— Ничего. Я мало в этом разбираюсь.
— И правильно делаете, — неожиданно легко согласился мой собеседник, — красивым женщинам незачем забивать свои очаровательные головки такой чепухой.
Спор вдруг стих так же неожиданно, как начался.
Но в тот же миг на террасе появился высокий старик, всклокоченный, небритый, одетый в совершенно поношенный сюртук, и похоже, что пьяный. Непонятно было, как он сумел проникнуть на террасу дорогого ресторана, у дверей которого дежурил суровый швейцар, но он был здесь и явно намеревался просить милостыню.
Ужас происходящего состоял, однако, в том, что несчастный старик этот был русским и я, правда, не без труда, узнала в нем одного из бывших подчиненных отца, полковника, не раз бывавшего у нас в доме. Он тоже узнал меня и немедленно устремился к нашему столу, ступая неуверенно и на ходу пошатываясь.
— Зиночка, — обратился он ко мне по-русски и сразу же прослезился, — деточка ненаглядная, красавица… Подай, Христа ради, старому воину, верному боевому товарищу твоего батюшки…
Тут Зинаида Николаевна замолчала, заметно волнуясь и даже слегка побледнев.
— И что было потом? — робко поинтересовалась Юлька, которую эта история сильно растревожила.
— Ничего. Я встала из-за стола, вслепую нашарила в сумочке какую-то купюру, подала старику и пошла прочь. В тот же день я уехала из Ниццы. Но еще очень долго потом страшно боялась встретить ненароком кого-нибудь из тех людей, что стали свидетелями моего позора.
В ту ночь Юлька не сомкнула глаз, а когда Моргулис спустя пару дней возвратился из деловой поездки, он был неприятно поражен странной апатией, в которой пребывала теперь его веселая, смешливая и ласковая прежде невеста.
Впрочем, Юлька и не пыталась скрыть от него причину угнетенного состояния, но объяснения ее были путаны, и Михаил, привыкший оперировать предельно четкими формулировками, долго не мог взять в толк, что означает фраза «Прошлое меня никогда не отпустит», которую она без устали повторяла.
В конце концов он даже разозлился и уже рявкнул было безапелляционное:
— Ерунда! — как вдруг остановился, запнувшись о какую-то мысль, внезапно посетившую сознание. — А вообше-то… знаешь, в этом есть некий резон. Нам твое прошлое на самом деле ни к чему.
Занятая своими переживаниями, Юлька не обратила внимания на это внушительное «нам», которое он органично вплел в разговор о ее прошлом.
А спустя некоторое время Моргулис появился на пороге ее комнаты с загадочной коробкой я руках.
— Смотри! — Он бережно раскрыл коробку, и Юлькиному взору предстало восхитительное зрелище.
По тонкому шелку, которым коробка была покрыта изнутри, истончившемуся от времени, отчего в некоторых местах волокна ткани распались, образуя узкие, едва заметные прорехи, рассыпались сотни алмазов.
Крупные, размером с металлический рубль, средние и небольшие, величиной со спичечную головку, они сплетались в затейливый тонкий узор, образуя царственный обруч диадемы, сияющий водопад колье и изысканные гроздья серег.
На белом шелке подкладки едва различимы были потускневший от времени оттиск двуглавого орла и мелкие буквы, составляющие его окружье.
«…Морозовъ», — с трудом разобрала Юлька и уже без тени небрежности поинтересовалась:
— Что это?
— Гарнитур от Морозова, знаменитого русского ювелира, одного из поставщиков царского двора. Изготовлен был по заказу князя Кочубея в качестве свадебного подарка для его невесты, графини Богарне. И как ты думаешь, откуда он у нас взялся?
— Ты его купил.
— Ответ не засчитывается. Разрешаю вторую попытку. Только пошевели мозгами, я же сказал: это твое прошлое.
— Я не понимаю…
— Ну и дура, любовь моя. Объясняю популярно: этот гарнитур достался тебе в наследство от прабабушки, княгини Кочубей, которая, впрочем, наплевав на тогдашние условности, с князем развелась и стала баронессой Гревениц. Но и на том не успокоилась: еще раз сходила замуж, а потом сгинула в подвалах ВЧК. Такая вот семейная трагедия…
— Откуда ты все это взял?
— Купил, — повторил Моргулис и, чрезвычайно довольный произведенным эффектом, рассмеялся. — Не беспокойся, — уже серьезно добавил он, ласково поглаживая короткими толстыми пальцами сияющую алмазную россыпь, — история получилась чистая, не подкопаешься, я сам все проверил. В биографии у этой самой Дарьи, или Долли, как ее величали, темных пятен гораздо больше, чем достоверно известных фактов. А происхождение самое выдающееся: бабка — великая княгиня Мария Николаевна, старшая дочь императора Николая Первого, дед — герцог Лейхтенбергский, сын Евгения Богарне, внука Жозефины, супруги самого Наполеона, и так далее, и тому подобное… После всех разводов она, кстати, пожелала вернуть себе девичье имя и в памяти современников осталась графиней Богарне. Впрочем, в расстрельных списках ЧК значится другое имя. Жизнь этой дамы была более чем бурной, а смерть она нашла, как я уже сказал, в подвалах ВЧК, где и остались кое-какие документы, письма, дневники, фотографии. Но что самое главное: доподлинно известны лишь те ее дети, которых она произвела на свет в первом браке, и я, пораскинув мозгами на пару с одним грамотным человечком из Конторы, решил, что вполне могли быть и другие. Благо документы для семейного архива сохранились в целости и сохранности. Драгоценности, тоже конфискованные при аресте, понятное дело, пришлось приобретать в другом месте и за другие деньги, но тебя, моя прекрасная леди, это не должно беспокоить. Ну, теперь уяснила?
— Уяснила, — прошептала Юлька, еще совершенно не представляя, как будет жить с новым прошлым, но уже отчетливо ощущая прилив безудержного, восторженного счастья от сознания того, что оно у нее теперь есть.
С того памятного дня прошло шесть лет.
Сентябрь 1999 года в Лондоне был на редкость солнечным и теплым. Предпоследняя осень уходящего века, казалось, просто забыла по рассеянности заглянуть в столицу Туманного Альбиона. Впрочем, никаких туманов в эти сентябрьские дни здесь не наблюдалось. Небо было по-летнему прозрачным и ярким, а густые кроны деревьев в Гайд-парке, похоже, и не собирались одеваться в «багрец и золото», воспетые поэтом. Впрочем, сказано это было по поводу совсем иной осени, и леса, вдохновившие его, шелестели очень далеко от лондонской Парк-лейн.
В пять часов пополудни Юлия Богарне, супруга крупнейшего российского предпринимателя Михаила Моргулиса, покинув апартаменты, которые они с мужем традиционно занимали, спустилась в холл лондонского отеля «Дорчестер» — самого снобистского и самого стильного отеля Великобритании.
Madame Богарне, по общему мнению, была одной из самых красивых и изысканных дам российского бомонда. К тому же — и это было уже исключением из правила — Юлию Богарне хорошо принимали в европейском свете. Двери великосветских гостиных перед ней, а заодно и перед ее мужем, открывало славное и загадочное прошлое семьи, самым мистическим образом смешавшей в своем потомстве кровь русских царей, французских аристократов, их злейшего врага — Наполеона Бонапарта и, наконец, русского фельдмаршала Кутузова, разбившего мечту маленького корсиканца о мировом господстве.
О «Дорчестере» следует сказать особо.
Это не просто снобистский отель для снобов со всего мира.
Это цитадель британских традиций.
И если вся Британия, начиная с улыбчивой королевы-матери, просто чтит свои незыблемые устои, то в «Дорчестере» их чтят вдвойне.
Или втройне.
Холл отеля именуется Променадом и имеет вид длинной галереи, отделанной мрамором, уставленной мраморными же скульптурами, колоннами, а также диванами, креслами и маленькими столиками. Здесь накрывают традиционный пятичасовой чай, на который съезжаются удивительные, почти диккенсовские персонажи: пожилые леди в шляпках и джентльмены в твидовых пиджаках. Здесь же приобщаются к славной британской традиции постояльцы отеля: арабские шейхи, голливудские звезды и принцы крови маленьких европейских монархий, мужественно пересекшие Ла-Манш за штурвалами собственных самолетов. К чаю в Променаде подают обязательные «scones», маленькие сдобные булочки, выпекаемые здесь же, на кухнях отеля. А к ним — сливки, непременно девонширские, повидло, мармелад и маленькие сандвичи, в их числе — обязательный сандвич с огурцом, который англичане почему-то считают лакомством.
Михаил Моргулис часто наезжал в Лондон.
Сопровождая мужа в деловых поездках, Юлька полюбила сдержанную роскошь «Дорчестера» с его добротной, массивной мебелью и милыми неброскими цветочками, рассыпанными по обивке кресел, покрывалам и гардинам, неизменный утренний «porridge» и чинный ритуал «five o’clock» в Променаде.
Сейчас она спешила: чаепитие в «Дорчестере» собирало ежедневно изрядное количество народа, свободных мест в мраморном холле могло не оказаться.
Опасения — увы! — оправдались.
Величественная и грациозная, облаченная в костюм из последней коллекции «haute couture» дома «Шанель», баснословной стоимости, но совершенно неброский, идеально выдержанный в стиле «expensive simplicity» — дорогой простоты, любезной последнее время ее сердцу, Юлька ступила под своды Променада.
Метрдотель немедленно бросился ей навстречу, и сожаление его было так велико, что истинный британец позволил себе сдернуть с лица завесу классической сдержанности, сообщая именитой постоялице о том, что все чайные столики заняты. В душе Юлька сердито обругала себя «ленивой курицей», которая не потрудилась заказать столик накануне, но сохранила вид совершенно безмятежный. Метрдотель был одарен легкой, немного рассеянной улыбкой, и Юлька отправилась восвояси с неизменной отточенной грацией в каждом движении гибкого тела.
Метр догнал ее уже у лифтов.
— Простите, миссис Богарне, — он произнес французскую фамилию на английский лад, отчего та сразу же утратила галльскую легкость, — но один из наших постоянних и очень уважаемых гостей, его высочество герцог Александр Медичи, просит вас оказать честь выпить с ним чашку чая. Его высочество не мог просить вас об этом лично, прежде всего потому, что не был вам представлен, к тому же он не успел ничего предпринять: вы удалились слишком быстро. Я взял на себя смелость передать вам его просьбу.
Минуту Юлька колебалась, но в стенах «Дорчестера» все было так строго, чинно и респектабельно, что она сочла для себя возможным принять приглашение. К тому же именно в эту минуту ей безумно захотелось немедленно съесть парочку пышных, горячих булочек.