Синодик опальных царя Ивана был известен еще Н.М. Карамзину. В примечаниях к своей «Истории государства Российского» Карамзин ссылался на Синодик как на «несомнительное» доказательство «свирепства Иоаннова» и писал, что царь Иван «синодики рассылал по монастырям, вписывая в оные имена убитых им людей».
Н. Устрялов в приложении к «Сказаниям князя Курбского» напечатал текст Синодика по списку Кириллова монастыря. В 1859 г. Н. Суворов издал Синодик по списку Спасо-Прилуцкого монастыря. Историки при случае упоминали об этом источнике и брали из него имена тех или иных интересующих их лиц, но до сих пор этот ценнейший памятник бурной эпохи грозною царя Ивана остается неисследованным: не приведены в известность все списки его, не выяснены его происхождение и состав, не установлена историческая ценность.
Без преувеличения можно сказать, что этот ценный источник остается недоступным историкам и даже непрочтенным, как будто он написан на неизвестном нам языке.
Н. Костомаров, следуя Карамзину, писал, что царь Иван «заботился о спасении душ тех, которых он сам лишал жизни преждевременно, посылая за упокой их милостыню по монастырям и записывал их имена в синодики». При таком понимании происхождения синодика и сам царь Иван, и его кровавые опалы получают несвойственный им и не отвечавший действительности благообразный, если так можно выразиться, характер: уничтожая людей физически, царь Иван, как добрый христианин, заботился о судьбе их душ в загробной жизни и записывал для этого в синодики. Почему он не предоставлял делать это родственникам убитых, как это было в обычае, – этот вопрос, очевидно, не приходил в голову ни Карамзину, ни Костомарову.
Если бы дело было так, как представляли себе указанные историки, то мы имели бы в синодиках довольно полный перечень убитых, записанных в порядке событий, при которых они погибли. И то и другое значительно повышало бы ценность Синодика как исторического источника.
В действительности дело было совсем не так. Царь Иван пришел к мысли обеспечить поминанием души казненных только в последний год своей жизни, а до того не только не заботился о душах опальных людей, но даже делал часто все, чтобы они были лишены не только поминания, но и тех выгод, которые, по тогдашним понятиям, давали христианская смерть и погребение.
Иван Грозный за синодиком в Александровской Слободе.
Художник С.П. Бальзамов
Вследствие этого мы имеем в дошедших до нас списках Синодика не хронологический и не полный список казненных, а весьма неполный перечень лиц, погибших за весь период массовых казней, длившийся более 15 лет. Перечень этот был составлен не в порядке событий, а задним числом, наскоро, по разным источникам. Это значительно понижает ценность Синодика как исторического источника и ставит перед нами ряд вопросов: какое значение придавали люди того времени поминанию душ и записи их в синодики, почему грозный царь вспомнил о душах казненных только в конце своей жизни, по каким источникам был составлен Синодик, насколько он полон и что дает нам для понимания полной драматизма и крупных событий эпохи царя Ивана?
Для ответа на эти вопросы необходимо предварительно обрисовать, хотя бы в общих чертах, представления царя Ивана и его современников о христианской смерти, о христианском погребении тел, о загробной жизни душ и страшном суде. После этого необходимо выяснить причины и обстановку запоздалого составления Синодика. Ниже будет показано, что выяснение этих вопросов бросает яркий свет на кровавую драму, разыгравшуюся в опричнине, на психологию главного действующего лица драмы – царя Ивана и дает возможность заново пересмотреть старый вопрос, против кого были направлены опалы и казни царя.
Для нашей темы нет надобности говорить о происхождении указанных представлений, об идеологическом и церковном обосновании их и о пережитках в обрядах дохристианских воззрений. Достаточно охарактеризовать возможно точнее цикл представлений, которые могут быть признаны общепринятыми в то время. Характеристика представлений того времени тем более необходима, что царь Иван не возвышался в этом отношении над общим уровнем, сам разделял верования и предрассудки современников, включая веру в колдовство, и пользовался ими в своей политике опал и казней.
Христианство учило, что блудный сын, возвращающийся в отчий дом, и кающийся на кресте перед смертью разбойник ближе к правде и дороже богу, чем самодовольный и уверенный в своей безгрешности праведник. Эта идея раскаяния в своих поступках, стремления к покаянию и исправлению вылилась в обряд исповеди духовнику, обеспечивавший церкви влияние на совесть и поступки верующих. Было в обычае, избрав себе духовника, оставаться его духовным сыном до смерти, своей или духовника. Духовник был не только руководителем совести и врачом греховных наклонностей своего духовного сына, но, принимая покаяние и отпуская грехи, он становился посредником между кающимся грешником и «вечным судьей» и как бы соучастником будущего на «страшном суде» процесса своего духовного сына.
Периодическая исповедь духовнику, чем чаще, тем лучше, признавалась первым этапом к исправлению, обязательным для всякого истинного христианина. Но особо важное значение имело покаяние перед смертью. Душа, отделяясь при смерти от тела, утрачивала способность грешить, но в то же время она лишалась возможности раскаянием и добрыми делами облегчить бремя грехов. В предвидении близкой смерти все помыслы человека были направлены на то, чтобы путем исповеди и отпущения грехов улучшить баланс добрых дел и грехов и получить таким образом возможное облегчение своей участи на том свете. Поэтому перспектива «умереть без покаяния» вызывала у всякого верующего большой страх.
Поучения о необходимости покаяния церковь подкрепляла погребальными обрядами. Самоубийц лишали отпевания и христианского погребения. В несколько лучшем положении были мертвые, подобранные на дорогах и улицах, и люди, умершие «в одночасье», внезапной и скорой смертью, без покаяния. Таких мертвецов, если их не опознавали и не брали родственники, свозили в так называемые божедомы, скудельницы, находившиеся на «всполье», т. е. за городом или вне селения. Скудельница представляла из себя сарай над ямой, в которую складывали трупы. Раз в год, «на семик» (седьмой четверг по пасхе), духовенство собором совершало над ними общую панихиду, а собиравшиеся «бога для» добровольцы из верующих приносили свечи и кутью, молились за усопших, засыпали могильную яму и вырывали новую.
В Великом Новгороде скудельница находилась у церкви Рождества Христова «на поле», и здесь в сентябре 1570 г. духовенство всех семи соборов Новгорода «отпело» и «загребло» 10 тыс. чел., погибших от опричного погрома Новгорода. На этот раз погребение было совершено в неурочное время, очевидно ввиду большого количества разлагавшихся трупов. В 1571 г. умерших от вспыхнувшей эпидемии погребали в той же скудельнице в обычное время – «в четверток седьмой недели по велице дни», т. е. на семик.
Участь лиц известных, но умерших без предсмертного покаяния, была немногим лучше участи безвестных мертвецов. Священник, приглашенный родственниками, мог отпевать их, не облачаясь в ризы, а погребать их можно было только за оградой кладбища.
Казалось бы, памятуя притчу о кающемся на кресте разбойнике, нельзя было лишать права на покаяние и погребение лиц, приговоренных к смертной казни, но церковь, вопреки евангельским заветам, поддерживала карающую руку светской власти и лишала, по крайней мере в древности и, по-видимому, в XVI в., казненных покаяния и погребения.
В связи с предсмертным покаянием, написанием духовного завещания и другими приготовительными к смерти действиями находился весьма распространенный обычай пострижения перед смертью в монашество.
Монашество по своей идее было полным отречением от мира, добровольной гражданской смертью для всего мирского. За это принявший «ангельский чин» получал в загробной жизни перед мирянами большие преимущества. Предполагалось, что эти преимущества являются заслуженной наградой за соответственный монашеству образ жизни и подвиги самоотречения.
Естественно, что находились люди, желавшие получить «ангельский чин» без соответствующих заслуг, отсюда родился обычай постригаться перед смертью. Нередко бывало, что ввиду безвозвратности акта пострижения его откладывали до последних часов, даже минут своей жизни, когда уже не было никакого отказа от соблазнов и сует мира и не могло последовать никаких подвигов самоотречения. Происходило грубое извращение идеи монашества. Безуспешно лучшие представители церкви протестовали против этого обыкновения, но оно было выгодно для духовенства, находило спрос со стороны верующих и в XVI в. было весьма распространенным.
Так называемая Царственная книга в подробном описании последних дней жизни вел. кн. Василия Ивановича дает яркую бытовую картину подобного предсмертного пострижения. Мы не знаем подробностей предсмертного пострижения царя Ивана, но известно, что он последовал примеру отца, постригся на смертном одре и в схиме получил имя Иона.
Погребальные обряды находились в тесной связи с представлениями о загробной жизни. Для христианина того времени смерть была не концом личной жизни, а лишь концом земного существования и переходом к новой жизни, на этот раз вечной, в которой одних ожидали вечные муки ада, а других – вечное блаженство.
Когда со смертью душа вылетала из тела, «аки дымец мал», то шесть недель она витала над местом смерти. Для успокоения ее и напутствия в далекое странствование совершали службы и поминки: на третий день – третины, которые обыкновенно совпадали с похоронами, на девятый день – девятины, на двадцатый день – полусорочины, на сороковой день – сорочины. На сорочинах душа имела в последний раз возможность присутствовать в среде родных и близких. Поэтому, садясь на сорочины за поминальный стол, оставляли для души покойника свободное место за столом и прибор.
После шести недель душа отправлялась в неведомый мир, о котором существовали довольно смутные представления. Здесь ей предстояло пробыть до «второго пришествия» и «страшного суда». Конечно, всем было известно, что тело, преданное земле, обыкновенно сгнивает, но тем не менее придавали очень большое значение целости погребаемого тела и спокойному пребыванию его в могиле, так как верили, что при «трубных гласах», которые возвестят «второе пришествие», мертвецы чудесным образом восстанут из гробов, соединятся со своими душами и предстанут на «страшный суд» в том виде, в котором они были в земной жизни.
В XVI в. уже установился, по-видимому, обычай предавать тело земле на третий день после смерти. Обряды омовения тела, облачения в саван и т. д. несколько разнились для мирян, духовенства и монашествующих. Не входя в эти несущественные для нашей темы подробности, отмечу, что покойнику клали в руки так называемую разрешительную молитву, своего рода удостоверение о совершении им покаяния и об отпущении ему грехов.
В древнейшее время тело укладывали в долбленую колоду, позже – в сбитый из досок гроб. Богатые люди заказывали, часто еще при жизни, высеченные из камня гробницы. Месту погребения, где телу предстояло спокойно пролежать до «второго пришествия», придавали очень большое значение. Самым лучшим местом, доступным только богатым людям, был подпольный склеп в церкви. Иногда над местом погребения строили церковь, как это сделала кн. Воротынская в Кириллове монастыре над гробом мужа. Князья имели в соборах или в монастырях стольного города свои родовые усыпальницы.
Князьям подражали по мере средств бояре, богатые торговые и посадские люди и даже крестьяне. Устройство и содержание родовых усыпальниц было, конечно, немногим по средствам, но все стремились к тому, чтобы лечь в могилу рядом с родителями, и приносили для этого большие жертвы.
Излюбленным местом погребения были монастырские кладбища. Печерский патерик, ссылаясь на высокий авторитет печерских подвижников Антония и Феодосия, поучал, что всякий, положенный в монастыре, будет помилован, хотя бы он и грешен был. Это выгодное для монастырей представление не пользовалось общим признанием, но оно существовало. Еще духовный регламент 1720 г. говорит о нем как об одном из лжеучений, с которым должна бороться духовная коллегия.
Главное основание предпочтения, которое отдавали монастырским кладбищам, была лучшая сохранность могил, чем на городских и погостских кладбищах. Затем в монастырскую ограду привлекало тесное соединение места успокоения тела с образцовой организацией поминания душ.
Учение о «страшном суде» и вечных муках ада, как мрачная туча, висело над сознанием христианина средних веков. Восточному православию остались чуждыми католическое учение о чистилище как промежуточном состоянии душ и практика индульгенций, но в основном представления восточной церкви о загробной жизни были такие же, как в католицизме. Православная церковь отвергла учение ариан, отрицавших пользу молитв за души умерших, и возвела в сложную систему устроение души в загробном мире путем поминаний.
Представления русского православия XVI в. по этому вопросу можно охарактеризовать так. После смерти и совершения всех обязательных для христианина погребальных обрядов душа переходила в загробный мир с некоторым балансом грехов и добрых дел. Истинная ценность тех и других никому не известна, она будет установлена «вечным судьей» на «страшном суде». Но баланс грехов и добрых дел может быть улучшен при помощи молитв живых за умерших. Молитвы должны быть направлены в первую очередь святому патрону, имя которого носил умерший, чтобы заручиться его представительством и заступничеством на «страшном суде».
Однако молитвы мирян, родных и посторонних, совершенно недостаточны. Нужно было уметь молиться, молиться регулярно и быть, наконец, авторитетным молельщиком. У мирян этих качеств не было, их молитвы были, как говорилось, недоходчивы. Действительное заступничество святых могла обеспечить только церковь. К ее помощи и должен был обращаться христианин. Обычные службы и поминания – третины, девятины, сорокоусты и годины – справляли все, даже люди с самыми ограниченными средствами, но заветным желанием всех п каждого было учредить вечное поминанье.
Его поручали, по мере средств, духовенству приходских и соборных церквей, но обыкновенно предпочитали доверять монастырям. В монастырях, особенно в крупных, производство душеспасительных молитв было поставлено на широкую ногу, истово, неуклонно по заведенному монастырскому уставу, «во веки веков, доколе святая обитель стоит». С утра до вечера сменные монахи читали под стеной алтаря так называемый «подстенный» синодик. Прочитав его «от доски до доски», перевертывали книгу и начинали ее перечитывать вновь. Такая организация поминания вызывала доверие у вкладчиков и обеспечивала монастырям постоянный приток пожертвований.
Богатые люди, не удовлетворяясь вечным поминанием, учреждали, сверх того, особые службы в памятные дни (в дни рождения, именин пли смерти) и ежегодные кормы – угощения в эти дни на всю монастырскую братию и нищих.
Ставки за внесение одного имени в вечный синодик по монастырям были различные. В мелких монастырях они устанавливались по соглашению. В таком крупном и высокочтимом монастыре, как Троицко-Сергиев, ставка была «уложенная» – 50 руб. Чтобы дать представление о реальной ценности этой ставки, достаточно сказать, что за 50 руб. в середине XVI в. можно было купить в замосковных городах участок земли десятин в 75–100. Учреждение кормов малых, средних и больших стоило, конечно, много дороже.
Во вкладной книге Троицкого монастыря можно видеть интересные примеры того, как малосостоятельные люди выплачивали с трудом «уложенные» 50 руб. Бывало, что такой вкладчик при жизни давал рублей 20, через много лет доплачивал вещами и хлебом еще рублей 20, а после его смерти дети доплачивали все, что не хватало до 50 руб. Только после этого монахи записывали его имя в вечный синодик и принимали обязательство поминать вечно, «доколе святая обитель стоит», а из синодика имени вкладчика «не выгладить», т. е. не вытереть.
Воззрения царя на загробную жизнь и «страшный суд» ничем не возвышались над представлениями его современников, а щедростью относительно монастырей он далеко превосходил своего скупого отца и даже богомольного сына Федора.
В известном послании в Кириллов монастырь царь Иван высказал свой взгляд на значение богоугодных дел в устроении душ на том свете. С искренним негодованием и нескрываемой злобой писал он о том, что кн. Воротынская, сосланная с мужем в Кириллов монастырь, поставила над гробницей мужа церковь. По мнению Ивана, это «гордыня есть и величания образ», так как «еще подобно царьстей власти церковию и гробницею и покровом почитатися». Но это его побочная мысль, а главное, что его возмущало, это то, что «над Воротынским церковь, а над чюдотворцом (т. е. над Кириллом, основателем монастыря. – С. В.) нет; Воротынской в церкви, а чудотворец за церковью. И на страшном спасове судище Воротынской да Шереметев выше станут (чудотворца Кирилла. – С. В.): Воротынской – церковью, а Шереметев – законом».
Относительно Шереметева царь Иван допустил насмешку довольно скверного пошиба. Шереметев, живя в монастыре, допускал в своей келье отступления от устава, данного монастырю Кириллом. Царь Иван, преувеличивая все по своему обыкновению, находил, что Шереметев отменил кирилловский устав и дал монастырю свой «закон», что дает ему шансы стать на «страшном суде» выше чудотворца Кирилла.
Политические памфлеты князя Андрея Михайловича Курбского и царя Ивана дают ценный материал для характеристики взглядов царя Ивана на «страшный суд» и вообще для понимания всей обстановки происхождения Синодика опальных. Оба автора, исчерпав все средства поражения противника – тонкую иронию, грубую насмешку, брань, аргументы из истории и священного писания, неизменно возвращаются к последнему и самому сильному аргументу – к идее возмездия на «страшном суде».
Кн. Курбский в первой «епистолии» в самом начале, как бы пораженный безмерностью злодеяний Ивана, восклицает: неужели ты мнишь себя бессмертным, неужели прельщенный «небытной» (небывалой) ересью, отрицаешь страшный суд и не боишься возмездия? «Избиенные тобою, у престола господня стояще, отомщення на тя просят; заточенные же и прогнанные от тебя без правды от земли ко богу вопием день и нощь… Писание сие, слезами измененное, во гроб со собою повелю вложити, грядуще с тобою на суд бога моего Иисуса Христа».
Второй памфлет кн. Курбского, «краткое отвещание» на «широковещательное и многошумящее» писание царя Ивана, проникнуто холодным презрением. Курбский пишет, что хотел было и мог бы дать отповедь на каждое слово, «но удержах руку со тростию сего ради яко и в прежнем посланию своем написах ти, возлагаючи все сие на божий суд; и умыслих и лучше рассудих зде в молчанию пребыти, а тамо глаголати перед местом Христа моего со дерзновением, вкупе со всеми избиенными и гонимыми от тебя…».
Последнее письмо Курбского написано через 15 лет, когда Стефан Баторий взял Полоцк, московские войска потерпели поражение под Соколом, и началась катастрофа последних лет царствования Ивана. На этот раз Курбский пишет спокойно, с искренней скорбью напоминает Ивану первые годы царствования, «в них же блаженне царствовал еси», и убеждает его опомниться, пока душа «не распряглася от тела» и не пришла смерть.
Царь Иван в своих контрпамфлетах на обвинение Курбского в «небытной» ереси пишет: «Судителя ж приводишь Христа, бота нашего, между мною и тобою, и яз убо сего судища не отметаюся. Он убо, господь бог наш, судитель праведен, испытан сердца и утробы, и вся наша помышления во мгновение ока нага и явственна перед ним». Находя во взгляде Курбского на «страшный суд» ересь («будущее судице зде проповедуешь»), царь Иван писал: «Аз же исповедаю и вем, яко не токмо тамо мучение, иже зле живущим и преступающим заповеди божия, но и зде божия праведного гнева, по своим злым делом, чашу ярости господня испивают и многообразными наказании мучатся, а по отшествии из света сего, горчайшее осуждение приемлюще. Сице аз верую страшному спасову судищу».
Угроза Курбского взять с собой в могилу «свое писание», чтобы с ним предстать перед «вечным судьей», вызывает у Ивана злобу и, пожалуй, некоторую тревогу. По мнению царя Ивана, поступать так равносильно отказу от христианства: «Се убо последнее свое христианство отложил еси… И по сему убо несть подобно и пению над тобою быти». Такие «изменники-собаки», по излюбленному выражению Ивана, по своим преступлениям уже не христиане; они не достойны отпевания и христианского погребения и могут считаться заранее осужденными на муки ада.
Это дерзкое «восхищение», т. е. предвосхищение, приговора «страшного суда» глубоко возмущало Курбского. Но Иван усиливал это «восхищение» «страшного суда» и говорил, что «убиенным же по своим изменам» невозможно предстать «у престола владычня… паче и человеком недоведомо», т. е. людям это достоверно неизвестно.
В общем «широковещательное и многошумящее» писание царя Ивана, при множестве софизмов и бесконечных, кстати и некстати, начетческих отступлений и аргументов, сводится к довольно элементарной идеологии необузданного самовластья, под которую подведены для успокоения совести извращенные представления о возмездии за грехи и об ответственности перед «страшным судом»: я волен по своему усмотрению жаловать, наказывать и казнить своих «холопей», не боюсь ни здесь, ни на «страшном суде» воплей «собак-изменников», недостойных христианской смерти и погребения, и всю ответственность за вольные и невольные грехи беру безбоязненно на себя с полной уверенностью относительно оправдательного приговора на «страшном суде».
На этой непримиримой, «сатанински-гордой», с точки зрения кн. Курбского, позиции царь Иван неизменно стоял в начале массовых казней, во время опричнины и после отмены ее, до последнего года жизни. Можно сказать, что если теория божественного самовластия была усвоена царем Иваном для успокоения своей совести, то верования своих «холопей» относительно христианской смерти и загробной жизни он широко использовал в целях террора.
Читая рассказы современников о казнях того времени, мы всегда испытываем недоумение. Мы ясно видим преувеличения, иногда подозреваем сознательную ложь, многое нам кажется чудовищным и нелепым, но вместе с тем мы не можем отделаться от впечатления ужаса, которое складывается у нас помимо воли и сознания. Это впечатление является смутным отражением того ужаса, который испытывали современники, и который лишал их способности спокойно наблюдать события и объективно о них рассказывать. Описанные выше представления о смерти и загробной жизни помогают нам разобраться в показаниях современников.
Таубе и Крузе принадлежат, бесспорно, к самым недостоверным повествователям о казнях царя Ивана. Тенденциозность, неточность, а местами даже фантастичность их «послания» не подлежат сомнению, и тем не менее, если мы обратим внимание на одну сторону их сообщений, которой они, как иностранцы и протестанты, не понимали, мы найдем если не фактическую, то психологическую «правду». Они сообщают, что казненный «не должен был погребаться на его земле (т. е. земле царя Ивана в опричнине. – С. В.), но сделаться добычей птиц, собак и диких зверей».
Замечу, что так бывало не только в опричнине, как говорят Таубе и Крузе, но и в земщине. Повешенных запрещалось хоронить; изрубленные на куски трупы бросали в колодези или спускали под лед. Женщин свиты кн. Старицкой затравили собаками, расстреляли из самопалов, растерзали ужасным образом и оставили лежать под открытым небом, птицам и зверям на съедение.
Ниже Таубе и Крузе пишут, что осужденные на смерть не знали своей вины, «еще меньше – время своей смерти», шли «на работу, в суды и канцелярии» и погибали от рук убийц на улицах и рынках; трупы оставались лежать, «и ни один человек не должен был предать их земле».
Если принимать сообщения Таубе и Крузе как общую характеристику казней, то они дают совершенно неверное представление, но и другие современники, например, кн. Курбский, Штаден, Шлихтинг и летописцы, отмечают, по существу, те же стороны некоторых казней. Таким образом, за внешним, часто неточным и неверным описанием событий от читателя может ускользнуть существенное и характерное. Опалы и казни были весьма разнообразны: в одних случаях они происходили по суду и публично, в других – без суда, без объявления вины, внезапно; в одних случаях сопровождались пытками, мучительством и затем издевательством над трупами, в других все ограничивалось смертью и конфискацией имущества.
Наконец, следует иметь в виду, что эпоха казней, начавшаяся после падения Сильвестра и Алексея Адашева, вначале имела характер личных и групповых расправ. Многочисленные побеги за границу, вызванные ими, в частности, побег в 1564 г. в Литву кн. Курбского, повлекли массовые казни.
Со времени учреждения опричнины в 1565 г. казни приобрели характер организованного террора, направленного уже не столько против виновных, сколько против самых широких слоев населения, но в первую очередь, конечно, против тех, кто подвертывался под горячую руку царя, кто составлял его ближайшее окружение и был исполнителем его распоряжений, будь то боярин, приказный дьяк или псарь, поставленный на заставе. Через них царь Иван распространял ужас в низшие слои населения, а иногда производил непосредственные погромы.
Террор принимал характер системы, причем физическая жестокость пыток и казней казалась царю Ивану недостаточной, и он, в согласии со своими собственными представлениями и с представлениями современников о смерти и загробной жизни, прибегал сознательно и преднамеренно к крайним средствам. Таким крайним средством были удары по указанным представлениям, удары, которые для современников и жертв были страшнее физической боли и даже смерти, так как поражали на вечные времена душу. Чтобы человек не успел покаяться и сделать предсмертные распоряжения, его убивали внезапно. Чтобы его тело не могло получить выгод христианского погребения, его разрубали на куски, спускали под лед или бросали на съедение собакам, хищным птицам и зверям, запрещая родным и посторонним лицам погребать. Чтобы лишить человека последней надежды на спасение души, его лишали поминовения.
Курбский и другие современники сообщают о разграблении имущества казнимых, о пытках при этом, о казнях «всеродне», т. е. целыми семьями и группами ближайших родственников. Курбский объясняет это корыстолюбием царя Ивапа, но в действительности корыстные побуждения играли совсем небольшую роль. Если царь Иван конфисковывал недвижимое имущество казнимых и путем пыток вымучивал скрытое движимое имущество, то он имел в виду, во-первых, уничтожить лицо как социально-экономическую величину, разогнать и истребить преданную ему челядь, а затем лишить казнимого и его родственников средств поминания души.
О том, что он достигал последней цели, видно из сохранившихся вкладных книг монастырей. Вследствие террора, конфискации и разграбления имущества, а иногда и казни ближайших родственников, никто не решался делать вклады и записывать в поминание казненных. Много позже, при царе Федоре и даже в XVII в., ближайшие родственники жертв царя Ивана решались иногда записывать их в поминание, если у потомков было чувство родственного долга и находились средства.
Эти методы террора в новгородском и псковском погромах 1570 г. достигли наивысшего напряжения. В 1571 г. и после ликвидации опричнины в 1572 г. многочисленные казни были направлены главным образом против лиц, служивших в опричнине. Последующие казни, как, например, казнь нескольких Собакиных и их приверженцев, имели личный и групповой, но не массовый характер. Массовые казни прекратились, так как, видимо, утратили всякий смысл. Насколько известно, прекратились даже побеги за границу. Ничем не ограниченное самовластие царя Ивана получило столь общее признание, что бороться за него дальше было бы то же, что ломиться в открытую дверь. Для поддержания памяти недавно пережитых ужасов царю Ивану было достаточно казнить время от времени несколько человек, преимущественно из числа своих приближенных.
Между тем для царя Ивана приближалось время подведения итогов жизни. Курбский, предвидя катастрофу, писал ему в последнем письме (1579 г.), что грехи и злодеяния людей получают возмездие не только на «страшном суде», но и здесь, в земной жизни, и его призыв к царю очнуться, пока не поздно, не губить себя и своего дома оказался пророческим.
Длительное бескоролевье в Польше с 1572 г., когда умер Сигизмунд, окончилось избранием на престол Стефана Батория. В лице Батория Иван получил сильного противника – человека, одаренного выдающимися организаторскими, дипломатическими и военными способностями. Несомненно, что это имело для дальнейших событий большое значение, но не следует забывать, что военные и дипломатические неудачи царя Ивана начались до выступления на сцену Батория и объясняются более глубокими причинами.
В 1576 и 1577 гг. московские войска понесли большие потери, дважды безуспешно осаждая Ревель. В походе 1577 г. они одерживали еще небольшие победы, но в общем он был бесплодным и выразился только в страшном опустошении Ливонии.
Баторий в это время был занят осадой Данцига, отпавшего от Польши. Катастрофа началась в 1579 г., когда Баторий взял Полоцк, Луки Великие, соседние с ними крепости и разбил русскую армию под Соколом. Полное крушение завоевательных планов царя Ивана было смягчено только упорным сопротивлением Пскова, безуспешно осаждавшегося Баторием.
Когда шведы под предводительством Понтюса Делагарди со своей стороны начали наносить удары на Финском побережье, царь Иван должен был признать свое дело окончательно проигранным. Оставалось скорее заключить мир и выторговать не слишком унизительные и невыгодные условия мира.
Стефан Баторий принимает послов Ивана Грозного под Псковом.
Художник Я. Матейко
Многолетняя и кровопролитная война за Ливонию, стоившая огромных средств, окончилась заключением перемирий – 6 января 1582 г. с Польшей и 26 мая 1583 г. со Швецией. Читая дипломатические переговоры, предшествовавшие заключению перемирий, можно представить себе, какое унижение чувствовал царь Иван, всегда неумеренный в своих притязаниях и задорно заносчивый в отстаивании своего царского достоинства. В результате переговоров и перемирий были потеряны не только завоевания в Ливонии, но и Полоцк, а также принадлежавшая Московскому государству Нарва, ценная как выход в Балтийское море. «Окно в Европу» было забито на 150 лет.
Р.Ю. Виппер заметил, что в последние годы ливонской эпопеи в действиях царя Ивана наблюдались какая-то неуверенность и упадок сил. Это верно, но следует подчеркнуть, что личные переживания царя Ивана были отражением общего истощения сил страны, и, вероятно, прав был кн. Курбский, когда приписывал военные неудачи тому, что царь «выбил» лучших военачальников и остался с никудышными «воеводишками». Но если талантливые воеводы были «выбиты» персонально, то все классы населения были доведены до крайнего истощения беспощадной требовательностью царя Ивана и тем напряжением сил, которое было достигнуто при помощи террора. Эти силы были истощены еще до решительного столкновения с Баторием и Делагарди, и этим объясняются нерешительность и неуверенность действий царя.
С некоторыми оговорками можно принять замечание Р.Ю. Виппера, что «вина или несчастье» царя Ивана состояла в том, «что он растратил и бросил в бездну истребления одну из величайших империй мировой истории», и «так же, как он быстро исчерпал средства державы, он вымотал свой могучий организм, истратил свои таланты, свою нервную энергию».
Придерживаясь стиля проф. Виппера, следует добавить, что «вина или несчастье» царя Ивана была в том, что он «вымотал свой могучий организм» не только на военном н политическом поприщах, но и «афродитскими и бахусовыми делами», если говорить языком кн. Курбского.
«Вина или несчастье» царя Ивана была и в том, что крушение его завоевательных планов совпало, и, видимо, не случайно, а в полном соответствии с его неуравновешенным нравом, с тяжелой семейной драмой, которая была одной из главных причин конца его династии и вызванных пресечением династии событий Смутного времени.
19 ноября 1581 г. умер наследник престола царевич Иван Иванович. Обстоятельства его смерти навсегда останутся загадкой. Уже такие близкие к этому событию по времени и служебному положению лица, как дьяк Иван Тимофеев, не знали ничего достоверного и высказывали только предположения.
Про царевича Ивана дьяк Иван Тимофеев писал: «Троебрачен же быв отца волею, и не яко прилучением смерти в мужстве лет частое подружием его изменение бысть, но за гнев, еже на них, они свекром своим постризаеми суть». В переводе на более понятный язык это значит, что царевич по воле отца был женат три раза, и частая смена жен происходила не вследствие их смерти, а потому, что они были разводимы и постригаемы в монашество своим свекром, т. е. царем Иваном, в гневе на них.
О смерти царевича Иван Тимофеев знал только слух: «…От рукобиения бо отца, глаголют, живот его угас, за еже от девки неподобство некое удержати хотя», т. е. потому, что он пытался удержать отца от какого-то «неподобства» в поведении. Из этих слов дьяка Ивана Тимофеева для современников было ясно, что речь идет о снохаческих «неподобствах» царя.
Автор одной вставной статьи Хронографа 1617 г. по существу повторяет сообщение дьяка Ивана Тимофеева относительно смерти царевича: «О нем же глаголаху, яко от отца своего ярости прияти ему болезнь, и от болезни же и смерть».
Иван Грозный и сын его Иван 16 ноября 1581 года.
Художник И.Е. Репин
Современник события, псковский летописец, подхватил слух, наиболее приемлемый для псковичей, осажденных Баторием: «Глаголют, яко сына своего царевича Ивана того ради осном (посохом. – С.В.) поколол, что ему учал говорити о выручении града Пскова».
Антонио Поссевино, посредник между Иваном и Польшей в заключении мира, рассказывает, что Иван сначала так избил осном беременную жену царевича, что она на следующую ночь выкинула недоношенного ребенка. Тем же осном он ранил в висок сына, который заступился за жену. Дальнейшее сообщение Поссевино производит впечатление стилизации событий. Он говорит, что убийца был в отчаянии, позвал бояр, объявил им об убийстве сына и отказывался от власти. Бояре увидели в последнем ловушку и не пошли на обман, т. е. не поверили искренности отказа от власти.
Разнообразие и разноречивость известий о смерти царевича объясняются просто тем, что все дело происходило во внутренних покоях дворца, доступных только немногим приближенным лицам. Между тем трагический исход происшествия сам по себе должен был удерживать от рассказов о нем тех людей, которые были свидетелями или знали правду от свидетелей.
Несомненным можно считать, что царь Иван по какому-то поводу так побил и напугал беременную сноху, что вызвал преждевременные роды, а затем избил сына, который умер через семь-восемь дней от раны, быть может от кровоизлияния в мозг.
Едва ли, однако, этот эпизод имел столь драматично-эффективный вид, в каком изобразил его Репин в своей известной картине. В действительности дело было прозаичнее. Зная безудержный нрав царя Ивана, приходившего в бешенство от всякого возражения и противоречия, зная его отношение к окружающим, и в частности, к сыну, мы вправе представить себе, что он бил сына с детства, и не раз, и, в сущности, повод роковых побоев так же неважен, как и вопрос, каким концом осна была нанесена рана, оказавшаяся на этот раз смертельной. Нет сомнения, что Иван вовсе не имел намерения вызвать выкидыш у снохи и убить сына, и после «рукобиения», вероятно, вышел из комнаты, не подозревая, чем все это кончится.
Что он думал и чувствовал, когда ему донесли, что сноха выкинула мертвого ребенка, а сын не приходит в сознание, неизвестно. Но когда через несколько дней царевич умер, царь Иван не мог не понять, что он – убийца сына. О глубоком душевном потрясении, которое переживал Иван после смерти сына, есть много современных свидетельств. Выше было упомянуто, какой огромный вклад (5 тыс. руб.) он сделал по душе сына Троицко-Сергиеву монастырю. Огромные средства он роздал другим монастырям и послал большие вклады на Афон, Синай и в Иерусалим.
Тяжелый крест сознания сыноубийства царь Иван должен был нести до конца жизни. Очень ценное свидетельство об этом находится во вкладной книге Троицко-Сергиева монастыря, свидетельство тем более ценное, что было написано не для посторонних лиц, а для внутреннего, так сказать, употребления – для властей монастыря, на которых лежала обязанность неукоснительно поминать царевича.
Иван Грозный у гроба своего сына Ивана. Художник Н.С. Шустов
Запись сообщает, что 6 января 1583 г. царь Иван был у Троицы «…и на заутрени Богоявлениева дни, слушав заутрени и обедни в средней церкви, и призвал к себе келаря старца Еустафия да старца Варсунофия Якимова да туто ж духовник его стоял близко, архимандрит Феодосий, только трое их, и учал государь царь рыдати и плакати и молити о том келарю старцу Еустафпю и старцу Варсунофию Якимову втайне, а архимандрита Ионы (Троицко-Сергиева монастыря. – С. В.) туто не призвал, чтоб его сыну государю царевичю Ивану учинили в особ поминати по неделям, от суботы до суботы в Никоне чудотворце да в середней церкви ежедень понахиды пети над кутьею и на обеднях поминати вовеки и навеки, докуды обитель спя святая стоит и до скончания вока… А хто сего слова и моления государьского забудет и приказу, да того царьского зовета не исправят, заповеди его преступят и моление его презрят, и им со мною (т. е. с царем Иваном. – С. В.) суд будет перед богом на втором Христовом пришествии и в будущем веце. И о том поминании о царевиче Иване плакал и рыдал и умолял царь и государь, шесть поклонов в землю челом положил со слезами и с рыданием».
Быть может, во время этого посещения Троицкого монастыря или во всяком случае вскоре после него царь Иван пришел к мысли учредить поминание своих опальных. Летом 1583 г. монастыри начали получать списки опальных и вклады, а так как составление списков и рассылка вкладов потребовали, несомненно, нескольких месяцев, то начало этого дела следует отнести к концу зимы 1583 г., т. е. вскоре после посещения Троицкого монастыря.
Мир с Польшей на крайне тяжелых и унизительных для Ивана условиях был уже заключен, но война со Швецией не была закончена, и царь Иван не разделался еще вполне с Ливонской войной.
Царь Иван находился под свежим впечатлением полного крушения своей внешней политики и переживал недавнюю смерть сына, и если он не мог еще предвидеть конца династии, то, несомненно, понимал, что слабоумие сына Федора и младенчество Дмитрия не предвещали ничего хорошего.
Едва ли можно сомневаться, что царский духовник Феодосий, такие высокочтимые в то время «троицкие старцы», как «великий» старец Варсонофий Якимов, келарь Евстафий Головин и другие лица из духовенства, близкие к царю, воспользовались тяжелыми переживаниями Ивана и употребили все средства, чтобы сбить его с той непримиримой позиции, которую он занимал относительно казненных им опальных, и вернуть его на путь истины.
Предвосхищая приговор «вечного судьи», как бы вторгаясь в его компетенцию, о чем христианину было страшно и подумать, царь Иван считал всех казненных клятвопреступниками, уже не христианами, а «собаками-изменниками», не заслуживавшими христианской смерти. Под впечатлением крушения своей политики, смерти сына и под влиянием окружавших его старцев царь Иван в конце концов, приблизительно за год до смерти, сдал эту позицию, как сдал свои позиции перед Баторием и Делагарди. Учреждение поминания опальных было с его стороны признанием за ними права на защитников в лице патронов-святых, на равноправное с ним, самим царем, появление перед «вечным судьей», на помилование и вечную жизнь.
Составление списков опальных и рассылка по монастырям вкладов потребовали много времени и труда. Если бы вклады были посланы только деньгами, то задача была бы проще, но потому ли, что не было в наличии достаточных денег, или с целью использовать «рухлядь» царской казны, но во многие монастыри значительная часть вкладов была послана вещами. Столичные и крупные монастыри получили вклады преимущественно деньгами, а провинциальные и мелкие монастыри, нуждавшиеся в церковной утвари, облачениях, книгах и т. п., значительную часть вкладов получили вещами. Это очень осложнило задачу распределения вкладов.
За многие годы казней и конфискации имущества опальных в царской казне скопилось большое количество различной «опальной рухляди». Многое было, конечно, расхищено при беспорядочных конфискациях, но наиболее ценные вещи (золотые и серебряные изделия, иконы в ценных окладах, оружие, платье, меха и т. п.), частью оцененные, частью без оценки, лежали в царских кладовых. Эти груды «опальной рухляди» царь Иван решил использовать для поминания душ казненных.
Кн. Курбский в рассказе о боярине Иване Ивановиче Хабарове писал, что царь Иван «разграбил скарбы великие, от праотец еще собраны». Небольшие крохи этих «великих скарбов» попали в Симонов монастырь. Во вкладной книге монастыря мы читаем, что 11 октября 1569 г. по душе царицы Марьи Темрюковны «бояре из опричнины» князь Василий Иванович Темкин Ростовский и Иван Яковлевич Чеботов прислали с Власом Реутовым «ковш серебряной. Ивановской Хабарова, весу в нем 3 гривенки 11 золотников». В 1583 г. царь Иван прислал в Симонов монастырь «по убиенных» 400 руб. деньгами и на 150 руб. 20 алтын сосудов, образов в окладах и разных вещей, а затем еще на 97 руб. разной рухляди. В числе присланных вещей упоминаются: «братина серебряна бела, по венцу резаны меж слов травы, весу в ней полодиннадцать золотника, Ивановская Хабарова, цена 13 рублев» и «девять пугвиц серебряных, белы, зернчати, Ивановские Хабарова, цена 2 рубля».
Наши сведения о вкладах случайны и невелики, но то, что известно, дает основание сказать, что на это дело были употреблены огромные средства, исчисляющиеся не тысячами, а несколькими сотнями тысяч тогдашних рублей.
Нетрудно представить себе, какое оживление царило среди монастырских властей и вообще монашествующей братии, когда с весны 1583 г. в Москве происходили разбор и оценка «опальной рухляди» и распределение вкладов по монастырям.
В каком приказе и как был составлен список опальных? На первый вопрос нельзя ничего сказать, а по второму можно высказать несколько соображений.
Вся обстановка многих казней, приобретавших иногда характер погрома, когда людей убивали без разбора и счета, устраняла возможность составить задним числом сколько-нибудь полный список убитых. В таких случаях приходилось возлагать надежды на всеведение «господа бога» и давать ему кое-какие наводящие указания. В заголовке списка Нижегородского Печерского монастыря сказано: «Сих опальных людей поминати по грамоте Цареве и панахиды по них пети; а которые в сем синодике не имени писаны, прозвищи или в котором месте писано 10 или 20 или 50, и то бы тех поминали: Ты, господи, сам веси имена их».
Множество таких записей, неизменно сопровождаемых этим благочестивым припевом, мы видим во всех списках Синодика. «В угле в Губине православных христиан девятнадцать человек, имена их сам, господи, веси». «В Бежецком Верху Ивановых людей (т. е. людей боярина Ив. Петр. Федорова. – С. В.) шестьдесят человек, да дванадесять человек, скончавшихся ручным усеченьем…».
Ясно, что ожидать точности и полноты в подобных записях, сделанных много лет спустя после событий, нет никаких оснований. Так, с самого начала следует запомнить, что приказные дьяки при всем желании не были в состоянии дать сколько-нибудь полного списка жертв. Ниже я буду говорить об отсутствии в Синодике многих крупных, всем известных лиц, погибших в опалах, а здесь следует отметить, что особой неполнотой по весьма понятным причинам страдают сведения синодиков о лицах из низших слоев населения, избивая которых, опричники не интересовались ни именами, ни даже числом.
Какие же источники могли иметь под руками приказные дьяки и использовать при составлении списка опальных?
Главным и самым надежным источником были, конечно, следственные и судебные дела, поскольку казни предшествовали следствие и суд с решением дела. Ряд указаний на подобные дела мы находим в известной описи архива царя Ивана. Так, в описи значится «Посылка в опришнину Юрья Незнанова с товарищи, да пана Станислава, да Аврама Едигеева». В чем состояло дело и кем был Юрий Незнанов, неизвестно, но мы находим его в Синодике. В архиве хранилось дело: «Привод и допрос Олешки Сабурова и человека его Куземки Литвинова, как поймали их в Новегороде и привели к Москве». В Синодике мы находим Алексея Сабурова и Кузьму – очевидно, его человека К. Литвинова.
Еще пример. В архиве хранились «Дело Прокоша Цвиленева, что сказывал на него наугородцкой подъячей Богданко Прокофьев государьское дело» и «список правежной, что взято на Прокофье на Цвиленеве». Этого Прокофия Цвиленева мы находим в Синодике.
Из описи дел Посольского приказа XVII в., указанной еще Карамзиным, известно, что в архиве Посольского приказа хранилось «изменное дело» новгородского архиепископа Пимена и его сообщников. Шлихтинг рассказывает, что по этому делу с И.М. Висковатым было казнено «по списку» 116 чел., и приводит имена шести главных лиц. Эти лица и их соучастники действительно записаны в Синодике, записаны в одном месте и почти в том же порядке, в каком поименовал их Шлихтинг.
Однако во многих случаях судебной процедуры не производилось совсем, многие дьяки были казнены в разное время, и много дел могло быть растеряно. Таким образом, этот источник оказался совершенно недостаточным.
Вторым важным источником были черновые отпуски наказов исполнителям казней и их донесения об исполнении возложенных на них поручений. В Синодике есть определенные указания на то, что «каты», как выражался кн. Курбский, получали иногда списки лиц, подлежащих казни. К указанным в списке лицам они прибавляли уже от себя, смотря по обстоятельствам дела, жен и детей, оказавшихся в наличии, и других лиц.
Таковы, например, те места синодиков, в которых находятся заголовки: «Новгородские подъячие женатые» (с женами и детьми. – С. В.), «Подъячие неженатые», «Московские подьячие» и т. п. Выдержкой из донесений «катов» представляется запись, которой начинаются все списки Синодика: «Казарина (Дубровского. – С. В.) и двух сынов его, да 10 человек тех, которые приходили на пособь». Ясно, что палачи имели приказание убить Казарина и его сыновей, но к ним пришли «на пособь» их домочадцы, оказали сопротивление и были за это убиты, о чем палачи и донесли царю.
Несомненно, что такого же происхождения фраза нижегородского списка Синодика, случайно сохраненная монахом, писавшим список, среди перечня имен (между Андреем Бухариным и Андреем Зачесломскпм): «Отделано 369 человек… И всего отделано по июля по 6-е число». Для целей поминания душ эта подробность была не нужна и во всех других списках ее нет.
Такого же, как мне кажется, происхождения те записи Синодика, в которых убитые частью поименованы, а частью указаны числом, или только числом с указанием места и обстоятельств казни.
Предположительно можно указать еще третий источник – погодные записи событий, которые велись дьяками, главным образом разрядными и посольскими, как материал для официального летописца. В том же Царском архиве, о котором я говорил выше, хранились «списки, что писати в Летописец, лета новые прибраны от лета 7068 до лета 7074 и до 76». Дошедшие до нас летописи этого времени – отрывок так называемой Александро-Невской летописи и Летописец русский, напечатанный А.Н. Лебедевым, – представляют из себя, по существу, полуобработанную сводку погодных официальных и официозных записей посольских и разрядных дьяков. Однако в этих летописях очень мало записей о казнях, и касаются они исключительно высокопоставленных лиц.
Смерть Ивана Грозного. Художник К.Е. Маковский
Приведенные источники, как видно, могли дать далеко не полный и несколько случайный список опальных. Этим объясняется то, что в других источниках, например, у современников, иностранных писателей и в летописях, мы находим ряд лиц, не записанных в Синодике. Последнее, впрочем, отчасти объясняется тем, что в Синодик записывали как «убиенных» только тех, кто погиб непосредственно от рук палачей, а лица, которые «изводились» со своими семьями в опалах от голода, нищеты и пережитых потрясений, не считались «убиенными». Между тем количество лиц, погибавших косвенным путем от опал, было весьма велико. Например, в родословцах обращает на себя внимание тот факт, что во многих родах показаны бездетными казненные и их родственники.
Возможно ли, что некоторые лица были занесены дьяками в список по памяти? Категорически этого отрицать нельзя, но это очень мало вероятно. Во-первых, много дьяков и подьячих, из опричнины и из земщины, было казнено в разное время задолго до составления списка опальных – в Синодике записано более 25 дьяков. Во-вторых, в Синодике находится много указаний на то, что дьяки и подьячие при составлении списка опальных придерживались точно имевшихся у них источников и от себя ничего не вносили и не изменяли. Так, они внесли в список множество прозвищ и нехристианских имен, хотя, конечно, знали, что, с церковной точки зрения, это недопустимо. Разбираться, справляться (у кого?) и выяснять эти прозвища и имена было некогда, и они внесли их в список без всяких изменений.
Совершенно недопустимо, с церковной точки зрения, было поминание лиц неправославного вероисповедания. Дьяки знали это, но на всякий случай записали в список немчинов и немок, литвинов, латышей и корелян, а относительно татарина Янтугана добросовестно прибавили: «А о крещении его бог весть», т. е. только богу известно, был ли он крещен.
Хронологическая последовательность казней с точки зрения поминания душ была совершенно несущественным моментом, и дьяки не обращали на нее никакого внимания. В Синодике (по спискам Чудова и Кириллова монастырей) после трех с лишним сотен лиц, казненных в разное время, начинается перечень казненных в 1570 г. в Изборске, Новгороде и Пскове. Этот перечень прерывается записью о псарях, убитых в селах Богородицком и Братошине, и разных лицах в с. Озерецком (Дмитровского уезда), в Клину, в с. Медне, Торжке, затем идут опять новгородцы и псковичи вперемешку с лицами, погибшими, несомненно, в другое время и по другим делам.
В заключение следует коснуться вопроса, неразрешимого при наличии известных мне списков Синодика: одинаковые ли списки были разосланы по всем монастырям, или списки, посланные в разные монастыри, различались по составу имен?
Почти дословное тождество некоторых списков, например, Чудова и Кириллова монастырей, дает как будто основание сказать, что список был один для всех монастырей. Но, с другой стороны, значительное отличие в именах и расположении имен некоторых других списков, например, отрывка синодика Троицко-Сергиева монастыря, позволяет предполагать, что в ходе составления списков и рассылки вкладов, затянувшихся не менее чем на год, были дополнения и изменения первоначальной редакции списка. Для исследователей это обстоятельство может иметь только положительное значение, так как позволяет составить более полный перечень опальных.
Выяснение вопроса о первоначальном и возможных дополнительных списках в высшей степени осложняется тем, что приказные списки подверглись в монастырях основательной переработке с церковно-обрядовой точки зрения и дошли до нас именно в этом переработанном виде. Затем, составленные в монастырях в свое время синодики от времени и употребления приходили в ветхость, их приходилось переписывать, и все дошедшие до нас списки являются копиями XVII в. с первоначальных синодиков. При копировании, конечно, делали новые ошибки и еще больше портили текст.
Полученные в монастырях списки опальных имели весьма необычный вид, непригодный для записи в Синодик. Чтобы поминание было действительным, необходимо было поминать настоящее, «молитвенное», как тогда говорили, имя усопшего. Только такое поминание достигало своего адресата – того святого, имя которого носил усопший.
Между тем во всех слоях общества был широко распространен обычай иметь двойные имена и различные прозвища. В древности было в обычае, и в XVI в. этот обычай еще держался, давать новорожденному имя не по выбору, а в честь одного из святых, память которых приходилась на день рождения. Это было настоящее, молитвенное имя. Потому ли, что боялись сглаза, или по другим причинам многие скрывали это имя от посторонних, и молитвенное имя знали только родные и близкие, а в обиходе человек именовался другим прозвищным именем, как, например, Богдан, или прозвищем, как, например, Третьяк (если он был третьим в семье) и т. п.
Эти прозвища иногда так упрочивались, что человек носил его всю жизнь, и никто, кроме близких людей, не знал его имени. Прозвища фиксировались в различных актах и перешли в историю. Например, знаменитый опричник Малюта Скуратов в действительности был Григорьем Лукьяновичем Малютой Скуратовым-Бельским. Малюта было его прозвище, Скурат было прозвище его отца Лукьяна, а Бельские было их фамильным прозвищем. С обрядовой точки зрения поминать в синодике подобные прозвища и вторые имена было равносильно посылке письма по неверному адресу.
Приказные дьяки, конечно, знали это, но не имели никакой возможности дать истинные имена опальных. Они передали с рук на руки составленные списки монахам, и тем, в свою очередь, ничего не оставалось, как внести в синодик перечень лиц в том виде, в котором он был им дан. Вследствие этого Синодик опальных получил очень необычный вид – мы находим в нем множество самых разнообразных прозвищ и нехристианских имен.
Так обошли монахи первое затруднение. Но в приказном списке они встретили другую особенность – фамильные прозвища (по-нашему – фамилии), которые дьяки выписали из своих источников так, как они их нашли. Для целей поминания в молитвах этот элемент был не нужен. В этом вопросе монахи поступали очень различно. Например, в списке Костромского Богоявленского монастыря все фамилии, с начала и до конца Синодика, последовательно исключены; в Синодике остались только имена и прозвища. В большинстве же монастырей поступали иначе: по своему усмотрению брали из приказного списка то одни, то другие фамилии, в одних монастырях – в большом количестве, в других – только по выбору, и вписывали их в синодик, как это полагалось, киноварью над соответствующими именами.
Нет возможности сказать, чем руководились монахи в выборе и сохранении некоторых фамилий. Можно предположить, что некоторую роль играла большая или меньшая известность и социальное положение тех или иных лиц. Фамилии лиц видных, всем известных, сохраняли, а фамилии безвестных лиц из низших слоев населения опускали.
В общем, во всех известных мне списках количество пофамильно расшифрованных лиц едва достигает одной трети всех имен и прозвищ. Если удастся найти и привлечь к исследованию новые списки, то, наверное, можно сказать, что выяснятся фамилии еще ряда лиц, но полной расшифровки имен мы никогда не будем иметь, так как это невозможно.
Дело в том, что обыкновение носить фамильное прозвище начало распространяться только со второй половины XV в., раньше всего утвердилось в служилом классе и было закреплено в официальных списках служилых людей и в других актах.
Нужды торгового оборота и кредита потребовали закрепления фамилий и в высших слоях торгового населения, но низшие слои посадских людей и крестьяне именовались обыкновенно именами, личными прозвищами и отчеством. В приказных списках опальных имена, прозвища и отчества, наверное, были указаны, но поскольку прозвища и отчества при наличии христианских имен были не нужны для поминаний и ничего не говорили монахам, последние не находили нужным записывать их в синодик.
Для исследователя это обстоятельство имеет очень большое значение; если он не будет помнить его и иметь в виду, то может вынести совершенно неверное представление о социальном составе лиц, казненных царем Иваном, ибо несомненно, что значительная, быть может, подавляющая часть тех двух третей имен Синодика, которые остаются пофамильно не расшифрованными, принадлежала лицам из низших слоев населения, в которых еще не привилось обыкновение носить фамилии.
Перейдем к другому вопросу. Дьяки, выписывая наспех из судных дел, донесений палачей и других источников имена казненных, сообщали множество подробностей относительно места и обстоятельств казней, которые им казались заслуживающими внимания. С церковной точки зрения все это было совершенно не нужно, но, видимо, сами монахи были в недоумении и не знали, как поступить. Поэтому в одних монастырях, уверенные во всеведении бога, монахи последовательно выкидывали из приказного списка все эти подробности, в других делали то же непоследовательно, а в третьих удерживали и сохраняли для будущих историков много ценных сведений. Сопоставляя списки Синодика разных монастырей, мы можем по этим разнообразным переделкам составить себе некоторое представление о первоначальном содержании приказного списка.
Вот, например, как передано в разных списках Синодика то место приказного списка, где упомянуты новгородцы, побитые карательной экспедицией Малюты Скуратова (1570 г.).
В кирилловском списке коротко: «Помяни, господи, души раб своих тысящу пятьсот пяти человек». В гудовском списке дословно так же, но сверху киноварью отмечено: «новгородцы». В московско-богоявленском списке: «Да в ноугородской посылке Малюта отделал 1490 человек. Да ноугородцев же 15 человек. Данила с женою и с детьми, а имена их ты сам веси, господи». Здесь даны слагаемые суммы в 1505 чел., и текст испорчен записью не на своем месте Данилы с семьей! Правильнее в списке Спасо-Прилуцкого монастыря: «По Малютинскпе ноугородцские посылки отделано скончавшихся православных христиан тысяща четыреста девятьдесять человек, да из пищалей пятнадцать человек, им же имена сам ты, господи, веси; подаждь им вечную память! Помяни, господи, души раб своих: Данила с женою и с детьми, самого четверти, их же имена бог весть».
Можно было бы привести много примеров подобного свободного обращения монахов с текстом приказного списка опальных. Свобода переделок в безымянных поминаниях доходит подчас до такого искажения текста, что восстановить правильное чтение представляется невозможным.
Вот, например, в каком виде дошли до нас сообщения о лицах, казненных в селах Ивановском Большом, Ивановском Меньшом и в бежецкой вотчине боярина И.П. Федорова. В списке Московского Богоявленского монастыря: «В Ивановском Большом 17 человек, у 14 человек по руке отсечено. В Ивановском в Меньшом 13 человек, у семи человек по руке отсечено…». «В Бежецком 65 человек, у 12 человек по руке отсечено; а имена их ты сам веси, господи».
Неясность этого текста устраняется в списке Спасо-Прилуцкого монастыря: «В Ивановском Большом: православных христиан семнадцати человек, да четырнадцати человек ручным усечением конец прияша, их же имена… В Ивановском Меньшом: Исаковы жены Заборовского тринатцати человек, да седмь человек рук отсечением скончавшихся… В Бежецком Верху Ивановых людей (т. е. боярина И.П. Федорова. – С. В.) шестьдесят пять человек да дванадесять человек, скончавшихся ручным усечением, имена их ты, господи…»
Списки других монастырей дают представление, что скончавшиеся от «усечения рук» не составляли особых групп, а входили в итог по этим селам. Так, в списке Костромского Богоявленского монастыря сказано: «В Ивановском Большом – 17 человек, в Ивановском Меньшом – 13 человек… в Бежецком Верху – 65 человек».
Только путем сопоставления разных списков Синодика можно восстановить некоторые сообщения, дошедшие до нас в искаженном виде. Так, в чудовском списке записано 190 чел. «пскович с женами и детьми». В кирилловском списке отмечено, что псковичи были казнены в с. Медне. В списке Костромского Богоявленского монастыря ошибочно указано 103 чел. В списке Спасо-Прилуцкого монастыря записано «сожженных» псковичей с женами и детьми 30 чел., а список Костромского Богоявленского монастыря дополняет это указанием, что дело произошло в Торжке. Таким образом, выясняется картина похода царя Ивана на Псков в 1570 г. (после разгрома Новгорода). В Пскове и Изборске были казнены два городовых приказчика, десяток подьячих и несколько десятков псковичей, упомянутых в разных местах Синодика, а затем на обратном пути в Москву царь Иван казнил 190 чел. псковичей в с. Медне и сжег 30 чел. в Торжке.
Кн. Курбский и иностранные писатели, например, Штаден и Шлихтинг, подробно рассказывают о том, что после казни боярина И.П. Федорова царь Иван, «сам ездя с кромешниками своими», избивал его слуг и людей, жег села и уничтожал скот. Шлихтинг говорит, что царь «почти год» объезжал его владения. Синодик подтверждает эти показания. Помимо нескольких лиц, поименованных в разных местах, мы находим в Синодике несколько записей безымянных казней.
Нет возможности сказать, почему, но некоторые места Синодика оказываются испорченными во всех известных мне списках. В приказном списке опальных находилось, по-видимому, полное перечисление свиты кн. (инокини) Евдокии Старицкой, матери кн. Владимира Андреевича. В различных списках это место сильно испорчено. Так, в московско-богоявленском списке читаем: «Княгиню Евдокию (удельная), Марию да с ними 12 душ и с старицами, а имена их ты сам веси, господи». В чудовском списке: «Княжну (так! – С.В.) Евдокию, Володимерова мати, да двунадцати человек и старицами: Марию (Ельчина), Анну (немка), Анну (татарка), Катерину, Ульяну (немка), Марфу (Жюлебина), Акилину, Ивана (Шунежской), Петра (Качалкин), Ивана (Елчанпн), Федора (Неклюдов), Корепана (рыболова)» и т. д. В никитско-переяславском списке мы неожиданно узнаем интересную подробность о Марье, что она была постельницей у кн. Владимира, «что была у князя молодого приставлена», т. е. у сына кн. Владимира, казненного со всей семьей.
Приведенные примеры показывают, с какими большими трудностями, искажением и перестановкой имен приходится считаться при выяснении имен казненных. Некоторые фамилии искажены так, что даже сличение различных списков не всегда дает уверенность в правильном прочтении их.
Подводя итоги всему предшествующему изложению, можно сказать, что составленный дьяками задним числом список опальных, в зависимости от источников, которые они имели под руками, и обстоятельств многолетних казней сам по себе никоим образом не мог дать сколько-нибудь полного перечня погибших от опал царя Ивана.
Приказный список подвергался в монастырях приспособлению к нуждам и правилам поминания, сокращениям и искажениям, испортившим первоначальный текст приказного списка иногда до неузнаваемости. Наконец, последующие переписчики Синодика внесли со своей стороны описки и ошибки.
Известный французский историк Ланглуа как-то сказал, что историкам-исследователям по необходимости приходится пользоваться такими источниками и материалами, от которых с пренебрежением отвернется всякий исследователь в области так называемых точных наук. Дошедшие до нас списки Синодика опальных – чрезвычайно трудный для исследования и мутный источник, но заменить его нечем, а при тщательном и осторожном исследовании он дает много ценного.
В наиболее полных списках Синодика упоминается 3300 чел. Из них около 2060 чел. показаны числом, безымянно. Несомненно, что большинство этих 2060 чел. принадлежало к низшим слоям населения, на что в Синодике мы находим немало прямых указаний. Мы видим здесь псарей, боярских холопов, «простых людей», баб-ведуний и т. п. Поименно в Синодике записано около 1240 чел., и из них пофамильно расшифровано немногим менее одной трети, т. е. около 400 чел.
Эти 400 чел. в своей массе принадлежат к служилому классу привилегированных землевладельцев. Выяснив при помощи различных источников социальное и служебное положение этой группы казненных, мы видим, что большинство из них принадлежало не к боярству и дворянам в собственном смысле слова, а к рядовым провинциальным «детям боярским», т. е. к низшим слоям класса служилых землевладельцев.
Подводя итоги, можно оказать, что Синодик, представляя далеко не полный перечень казненных, в общем дает верное представление о социальном составе жертв опал царя Ивана. Анализируя этот состав, мы приходим к выводу, что на одного боярина или дворянина приходилось три-четыре рядовых служилых землевладельца, а на одного представителя класса привилегированных служилых землевладельцев приходился десяток лиц из низших слоев населения.
В заключение следует отметить среди опальных царя Ивана большее количество лиц из государственного аппарата того времени. В числе казненных мы находим казначеев, думных и недумных дьяков и несколько десятков московских и новгородских подьячих.
В Синодике записано более 25 дьяков, что составляет около четвертой части всех приказных дьяков того времени. Это дает право сказать, что при царе Иване служба в приказном аппарате была не менее опасным для жизни занятием, чем служба в боярах и других высших чинах правительственной власти.
Очевидно, что пора оставить старый предрассудок, будто опалы и казни царя Ивана были направлены в лице бояр и княжат против крупных феодалов, и что лица из низших слоев населения погибали только случайно, в связи с казнью крупного феодала. Ценность Синодика опальных как исторического источника в том и заключается, что он заставляет нас коренным образом пересмотреть вопрос о том, против кого была направлена опричнина царя Ивана.