В 1572 г. Иван Грозный взялся за писание духовного завещания. Это было не в первый раз в его жизни. Из интерполяций к так называемой Царственной книге известно, что в 1553 г., во время тяжелой болезни, когда у царя произошел острый конфликт с близкими ему людьми по вопросу о присяге его новорожденному наследнику Дмитрию, Иван Грозный приказал написать духовное завещание. После выздоровления царь по обету отправился на богомолье в Кириллов монастырь, и когда на обратном пути по небрежности мамок царевич был утоплен в Шексне, Иван Грозный в следующем году написал другое завещание в пользу родившегося у него наследника, царевича Ивана. Первое завещание писал, по-видимому, посольский дьяк Иван Михайлович Висковатый, близкий в то время к царю человек, находившийся при нем у одра болезни.
Какие же чрезвычайные обстоятельства побудили царя в 1572 г. писать завещание? Отвечая на этот вопрос, приходится начать рассказ издалека, так как только знание обстоятельств предшествовавших лет и событий 1572 г. дает ключ к правильному пониманию этого любопытного документа и объясняет нам, почему оно осталось неоформленным и недоработанным.
Дошедший до нас список завещания кончается словами: «А у сей моей душевной грамоты сидел…», обычные в то время элементы оформления духовных завещаний отсутствуют. В тексте упоминается, что духовная написана «по благословению отца нашего митрополита Антония», но завещание было написано в Новгороде, а митрополит Антоний оставался в Москве. Затем, в завещании нет ни перечисления бояр-свидетелей, ни подписи митрополита, ни скрепы дьяка, писавшего завещание.
Кроме этих формальных признаков незаконченности завещания, в самом тексте его есть несообразности, которые могут быть объяснены только тем, что оно не было проработано до конца, и подготовка текста была прервана каким-то важным чрезвычайным обстоятельством. Черновик проекта остался на руках у дьяка, работавшего над ним по указанию царя, а затем обстоятельства так круто изменились, что царь оставил мысль о завещании, был отвлечен другими важными делами и забыл о нем.
Допустимо предположить, что дьяком, писавшим проект завещания, был известный Василий Яковлевич Щелкалов, который заменил в приближении у Ивана Грозного И.М. Висковатого, казненного в 1569 г. В.Я. Щелкалов летом 1572 г. сопровождал царя в его поездке в Новгород, до конца жизни Ивана Грозного пользовался его исключительным доверием. В. Щелкалов или другой дьяк, писавший проект, оставил черновик у себя, как это было принято у приказных дьяков, бережно хранил его на всякий случай, и таким образом проект завещания сохранился, а не погиб в Смутное время в царском и приказных архивах.
Начнем с выяснения времени написания завещания. Для этого в нем самом есть следующие вехи. В завещании упоминается четвертая жена царя Ивана, Анна Колтовская, а написано оно «по благословению» митрополита Антония. Затем, в конце завещания, Иван упоминает об опричнине как о существующем еще учреждении: «А что есми учинил опришнину, и то на воле детей моих Ивана и Федора, как им прибыльнее, и чинят, а образец учинен готов». По этим вехам можно довольно точно определить время написания духовной.
В начале 1572 г. царь Иван находился в Новгороде. 3 февраля умер митрополит Кирилл, а вскоре после этого новгородский владыка Леонид отправился в Москву для избрания и поставления нового митрополита. В середине марта отправился и царь, который, не заезжая в Москву, проехал в Александрову слободу. В апреле царь был занят выбором невесты, а 29-го в Москве состоялся Освященный собор владык церкви, разрешивший царю, вопреки каноническим правилам, четвертый брак.
В начале мая состоялось бракосочетание царя с Анной Колтовской, а затем в связи с этим событиями полоцкий епископ Антоний, участник собора о четвертом браке царя, был поставлен в митрополиты. Это произошло в середине мая.
Сон Ивана Грозного. Художник П.Н. Говоров
За все время прерывания в Москве царь был занят: сначала приготовлениями к браку, церемониями бракосочетания и поздравления новобрачных с первой ночью, затем церемониями поставления нового владыки церкви. Кроме того, в ожидании вторичного набега крымского хана Ивану пришлось заниматься разрядом полков и назначением воевод. Имея в виду скорбный тон завещания и указанные события, можно с уверенностью сказать, что оно не могло быть написано в Москве. Очень вероятно, что у царя в это время не было даже мысли написать духовную.
В 20-х числах мая царь с новобрачной царицей, сыновьями и небольшой свитой преданных людей отправился в Новгород. Летний путь из Москвы в Новгород большим поездом требовал не менее десяти дней езды, и 1 июня, как сообщают новгородские летописи, царь прибыл в Новгород.
Итак, можно считать несомненным, что завещание было составлено не ранее начала июня.
Дальнейшие события развертывались так. В конце июля в Новгороде стало известно о смерти короля Сигизмунда. В международной обстановке тех лет это была благоприятная весть, но 31 июля царь получил страшное известие – Девлет идет на Москву. 6 августа в Новгород прибыли гонцы с радостной вестью о полном поражении татар под Москвой и о бегстве Девлета восвояси. В Новгороде было великое торжество – во всех церквах и монастырях пели благодарственные молебны, звонили во все колокола. Радостный царь щедро жаловал сеунщиков (гонцов) и своих приближенных. В довершение торжества 8 августа в Новгород был привезен взятый в плен большой мурза Дивей, родственник хана и гроза южных степей. Ясно, что скорбное завещание царя не могло быть написано после этих событий.
12 августа по приказанию царя начали чинить мосты и готовить кормы по дороге в Москву, а 17 августа в первом часу дня двинулся поезд с царицей и царевичами. Сам царь несколько задержался на напутственном молебне и в 4 часа поехал догонять царицу. Царский поезд не спешил и прибыл в Москву в последних числах августа. По сообщению иностранных писателей, известному еще Карамзину, царь Иван вскоре после возвращения из Новгорода «неожиданно для своих подданных», по выражению Карамзина, отставил опричнину.
Выше было упомянуто, что царь говорил в завещании об опричнине как о существующем учреждении и предоставлял сыновьям в случае его смерти решить по своему усмотрению, «как им прибыльнее» – быть или не быть опричнине.
Подводя итоги, можно сказать, что завещание было написано в промежутке времени с начала июня и по 6 августа, когда царь под надежной охраной нескольких тысяч стрельцов с царицей и царевичами жил в Новгороде в тревожном ожидании исхода неминуемой кровавой схватки его воевод с татарами. Для правильного понимания духовной царя Ивана этот вывод имеет очень существенное значение, но недостаточно знать время написания духовной, необходимо рассказать о некоторых обстоятельствах предшествовавших годов, которые летом 1572 г. привели царя в Новгород и были причиной важного решения отставить опричнину.
Первые определенные указания на охлаждение царя Ивана если не ко всему Опричному двору как учреждению, то персонально ко многим опричникам связаны с низложением и мученической смертью митрополита Филиппа и с пресловутым погромом Новгорода и Пскова. К 1570 г. и к первым месяцам 1571 г., еще до поражения московских полков Девлетом и сожжения Москвы в конце мая, относится гибель и уход со сцены ряда виднейших опричников.
Нам нет надобности разбираться в разноречивых сообщениях современников относительно вин и обстоятельств опал, постигших в это время многих опричников. Достаточно напомнить их имена. В это время сошли со сцены бояре Алексей Данилович Басманов и Иван Яковлевич Чеботов, которых современники считали вдохновителями учреждения Опричного двора.
В связи с «изменным делом» новгородского владыки Пимена и погромом Новгорода были казнены кн. Афанасий Вяземский и Григорий Дмитриевич Ловчиков, отличившиеся в 1568 г. разгромом вотчин опального боярина И.П. Федорова и беспощадным истреблением его слуг, «рабов» и крестьян.
Несмотря на персональные опалы виднейших опричников, доверие царя к Опричному двору еще не было поколеблено. Это сказалось весной 1571 г., когда в предвидении набега крымского хана Девлета происходил разряд полков и назначение воевод. Во главе всех полков, расположенных на Оке и в заоцких городах, как опричных, так и земских, царь поставил опричника, своего шурина кн. Михаила Темрюковича Черкасского. Товарищем его был назначен другой видный опричник – кн. Василий Иванович Темкин Ростовский.
Наши отечественные источники и иностранные писатели очень слабо освещают происшедшую затем страшную катастрофу. Следует заметить, что когда царь назначил воевод и поставил во главе всех полков, опричных и земских, кн. М. Черкасского, ему не было еще известно, что в набеге Девлета приняли участие ногайские мурзы и кабардинские князья во главе с кн. Темрюком Айдаровичем, отцом кн. Михаила и тестем царя Ивана по его второй жене. Для царя это было большой неожиданностью. Дело в том, что в предшествовавшие годы кабардинские князья и ногайские мурзы постоянно враждовали между собой; и те и другие были союзниками Москвы и по указаниям ее и при поддержке громили кочевья крымских татар. Девлету удалось примирить этих исконных врагов и привлечь их к себе в союз.
Не будем обсуждать, как и почему эти недавние союзники Москвы оказались в стане ее заклятого врага и пошли вместе с ним громить Русь. Об этом в Серпухове стало известно, когда татары уже вошли в пределы Руси, а царь, намереваясь принять участие в военных действиях, прибыл в Серпухов, где стоял кн. М. Черкасский с большим полком.
По-видимому, весть об участии Темрюка Айдаровича в набеге Девлета была последним толчком, который вывел царя из неустойчивого равновесия. Обе борющиеся стороны употребляли, по обыкновению, различные военные хитрости. Например, из Москвы посылали гонца в полки к воеводам с ложными сведениями о расположении полков и о предполагаемых действиях. Гонец попадался в плен к татарам, и отобранная у него грамота вводила татар в заблуждение. С другой стороны, царь получал непрерывно сведения из разных источников о перебежчиках, об изменниках, указывавших татарам дороги, об изменнических сношениях бояр с ханом, об их замыслах выдать его хану. Разобраться в этом потоке ложных и верных сведений царь не был в состоянии и растерялся.
В самый решительный момент, когда татары переправлялись через Оку, исчез безвестно главнокомандующий кн. М. Черкасский. По одним известиям, он был посажен на кол, по другим – зарублен по приказанию царя стрельцами. Впоследствии московские послы в Крыму отрицали насильственную смерть М. Черкасского и говорили, что он пропал без вести. Как бы то ни было, но исчезновение главнокомандующего в такой неподходящий момент вызвало в полках замешательство, которым Девлет не замедлил воспользоваться. Он беспрепятственно прошел к Москве, поджег со всех сторон московские посады, разграбил ближайшие окрестности и так же беспрепятственно ушел в Крым с огромной добычей и многочисленным полоном.
Пока Девлет жег Москву и опустошал ее окрестности, царь в панике бросился из Серпухова в Коломну, а затем в сопровождении небольшого отряда преданных людей направился прямо на север, минуя Александрову слободу, на Переяславль, Ростов, Ярославль, Вологду и, наконец, на Белоозеро, под защиту каменной крепости Кириллова монастыря. Именно этот эпизод подал Курбскому повод назвать царя Ивана «бегуном и хоронякой».
Нет надобности много говорить об ужасах бедствия, постигшего Москву. Быстро распространившийся пожар охватил Кремль и Китай-город. В Кремле задохнулся в подвале со всей семьей главнокомандующий Москвы кн. Иван Дмитриевич Бельский. Спасаясь от огня, люди бросались в Неглинку и в Яузу и запрудили их своими трупами. Вышедшая из берегов Яуза затопила прилегающие к ней улицы. От невыносимого зноя и огня погибло несколько десятков тысяч москвичей и подмосковных крестьян, сбежавшихся под защиту кремлевских стен. Сгорел дотла Опричный дворец на Воздвиженке, и выгорела вся опричная территория от Никитской улицы до Остоженки и Дорогомилова.
Иван Грозный приговаривает к смерти свою четвертую жену Марью Долгорукую. Художник С.С. Егорнов
В середине июня царь вернулся с Белоозера в Александрову слободу, и при личном участии его в слободе началось следствие об обстоятельствах и виновниках происшедшей катастрофы. Следственное дело об этом не сохранилось. О результатах его мы можем судить только по тому, что из десяти земских воевод ни один не подвергся опале, и только кн. Мстиславский, заподозренный в измене, должен был дать по себе поручную запись в верной службе. А из шести опричных воевод, не считая кн. Черкасского, пропавшего ранее без вести, трое были признаны виновными и казнены: товарищ кн. Черкасского кн. Темкин Ростовский, родственник царя по первой жене боярин Иван Петрович Яковлев и Петр Васильевич Зайцев.
Естественно, что после указанных событий царь должен был потерять доверие к опричнине как военной силе и охране своей личности. Осенью того же года царю пришлось разочароваться в опричниках и в другом отношении.
После смерти в сентябре 1569 г. царицы Марьи Темрюковны царь пробыл более полутора лет вдовцом, а затем задумал вступить в новый брак и женить одновременно сына. Майский набег татар и последовавшее затем летом следствие задержали исполнение намерения царя. Осенью царь, покончив с виновниками катастрофы, устроил в слободе смотрины невест для себя и для сына Ивана. В Александрову слободу было свезено до двух тысяч девушек из дворянских семей, из которых после тщательного разбора было отобрано две дюжины, а из последних – 12 кандидаток. Последние были подвергнуты осмотру врачей и повивальных бабок. Наконец выбор царя остановился на Марфе Собакиной из старого дворянского рода Нагих-Собакиных, из которого позже Иван выбрал себе седьмую жену – Марию Нагую.
Третий брак царя был еще более несчастливым, чем первые два. Невеста занемогла, стала худеть и сохнуть. Несмотря на это, брачная церемония состоялась, но здоровье несчастной избранницы царя было так плохо, что она, не став фактически его женой, через две недели умерла. На этот раз царь имел вполне достаточные основания полагать, что его избранница стала жертвой людской зависти и злобы. И произошло это в Александровой слободе, где царь был под охраной преданных, как ему казалось, людей, куда доступ земским разрешался по особым пропускам, как милость царя. Так доверие царя к опричному окружению было окончательно подорвано.
Опричный дворец в Москве был сожжен Девлетом. Между тем Девлет грозился весной совершить второй набег и взять в плен самого царя. Последняя угроза явно была намеком на то, что внутренние враги Ивана окажут Девлету содействие. При таких условиях Александрова слобода, находившаяся на северо-востоке от Москвы, сравнительно недалеко от нее, могла оказаться западней, и царь решил искать другого, более надежного, убежища на случай вторичного нашествия татар.
Следует сказать, что еще ранее, после казней 1567–1568 гг., в среде запуганных опалами и казнями дворян родилась мысль так или иначе отделаться от царя. Поскольку люди того времени не могли представить себе государство без государя-хозяина, естественно, возникал вопрос, кем заменить царя. Царевич Иван был еще юношей. К тому же могли быть опасения, что, выросши, он станет мстителем за отца. После царевича Ивана единственно возможным кандидатом был кн. Владимир Андреевич Старицкий, но он был заурядным, чтобы не сказать более, человеком и не пользовался ни уважением, ни симпатиями в боярской и дворянской среде.
Недовольных и «заговорщиков» было больше, чем требуется для действительного заговора. Об этом болтали в Москве в полках, на улицах и в домах. Услужливые люди подхватывали эти разговоры, доносили царю и держали его в постоянной тревоге. Тень от этих слухов, доходивших в изобилии до царя, падала на кн. Владимира. Он понимал, что над его головой собирается гроза, и, чтобы отвести от себя подозрения, стал выдавать царю людей, которые заговаривали с ним о его кандидатуре на престол. Расчеты кн. Владимира не оправдались: выведенный из терпения царь сурово расправился как с выданными кн. Владимиром заговорщиками, так и с ним самим, с его женой и с честолюбивой, неумной матерью, старицей Евдокией.
С обнаруженными и уличенными заговорщиками было покончено, но подозрительность царя и страх перед разлившейся к нему ненавистью возрастали с каждой новой жертвой его гнева. Ивану казалось, что он только обороняется, «за себя стоит», как он выражался в ответе Курбскому, а на деле каждый его удар по виноватым и подозреваемым плодил все новых и новых врагов.
В борьбе с действительными и мнимыми врагами царь запутался окончательно и потерял всякое самообладание. Не было еще закончено дело кн. Владимира и его сообщников, как в Москве был раскрыт большой заговор, нити которого уходили далеко в Новгород и, кажется, даже далее, в Литву. На этот раз заговорщиками оказались не княжата, и не бояре, и даже не рядовые дворяне, а руководители и представители центрального аппарата государственной власти – талантливый самородок из низов населения, многолетний руководитель внешней политики думный дьяк и печатник Иван Михайлович Висковатый, мелкий переяславский вотчинник казначей Никита Фуников-Курцев, десяток приказных дьяков и несколько десятков московских подьячих – всего 116 чел.
К этому времени относится известное обращение царя Ивана к английской королеве Елизавете с просьбой дать ему, в случае надобности, убежище в Англии. Отношения с Польшей, Швецией и крымским ханом были настолько неприязненными, что искать спасения в этих странах было невозможно. Известно, что из переговоров с Англией по этому вопросу ничего не вышло, да и сам царь вскоре отказался от этой мысли, но тогда, после описанных выше событий, в предвидении вторичного набега Девлета, перед Иваном встал вопрос о надежном убежище. Его выбор остановился на только что погромленном им Новгороде.
Непосредственно после жесточайшего погрома Новгорода царь Иван, чтобы упрочить свою власть в этой самой угрожаемой окраине государства, взял в опричное управление половину посада Новгорода и две пятины – Бежецкую и Обонежскую. А затем, вскоре после смерти несчастной Марфы Собакиной, царь отправился в Новгород. В декабре 1571 г. он был уже в Новгороде, и тогда же, по-видимому, у него созрело решение отсидеться от нашествия Девлета в Новгороде.
Приготовления к этому начались уже в конце 1571 г. Как бывало при зачислении в опричнину того или иного города, из Бежецкой и Обонежской пятин выселяли помещиков и на их места сажали новых, набранных из других новгородских пятин и из московских городов. Между прочим, из Бежецкой пятины были выселены недавно испомещенные там астраханские татары, и на их поместья посажено несколько гнезд казанских татар.
Все это царь мог бы поручить своим опричникам, но в Новгород он прибыл не для таких мелких дел, а для устройства себе и своей семье убежища. С этой целью в Новгород было стянуто из соседних городов несколько тысяч стрельцов и казаков. Затем, по сообщению новгородских летописей, в начале февраля 1571 г. в Новгород прибыли обозы с царской казной, тщательно уложенной в лубяные коробки, всего на 450 санях. Казну поместили в заранее приготовленные подвалы под церквами Пятницы, чудотворца Николы и жен-мироносиц, под охраной стрельцов «на всякую нощь» по 500 чел.
Мы не знаем, вся ли царская казна была привезена в Новгород, но во всяком случае то, что было доставлено, представляло огромную ценность. Обычной нормой нагрузки подводы было 20 пудов. Зимним путем можно было погрузить по 25 пудов на подводу. Поэтому можно принять, что общий вес доставленной в Новгород казны составлял около 10 тыс. пудов. Из пуда серебра в то время чеканили 120 руб., а тогдашний рубль стоит приблизительно 40 довоенных золотых рублей. В составе доставленной казны могли быть и менее ценные, чем серебро, вещи, но, с другой стороны, были и более ценные, например, меха, иконы, украшенные драгоценными камнями, оружие мастерской работы и т. п. В общем, несомненно, что привезенная в Новгород казна представляла многомиллионную и по тому времени огромную ценность.
Устроив все дела в Новгороде, царь отправился в Москву. Выше было рассказано, какие дела требовали присутствия в Москве царя. Самым важным делом был разряд полков и назначение воевод для отражения предстоящего нападения татар. Выбор подходящего человека в главнокомандующие был ограниченный. Кн. Бельский, первый по знатности и военной репутации человек в земщине, сгорел со всей своей семьей во время майского пожара Москвы 1571 г. Кн. Иван Федорович Мстиславский, первый боярин в земщине и опытный, но не выдающийся воевода, был скомпрометирован в том же году. Третье место по знатности и военной репутации занимал кн. Михаил Иванович Воротынский. Он был во всех отношениях бесспорным кандидатом, но у царя Ивана были с ним большие счеты, о чем уместно будет рассказать, так как царь назначил Воротынского главным воеводой, по-видимому, не по своим симпатиям и доверию к нему, а под давлением общественного мнения военной среды.
М. Воротынский начал свою многолетнюю и славную военную службу в 1543 г. и уже 20 лет принимал участие во всех походах своего времени. Он дважды ходил под Казань и в 1552 г. отличился при осаде и взятии Казани. По отзыву Курбского, М. Воротынский был «муж крепкий и мужественной и в полкоустроениях зело искусный». Его военные таланты были хорошо известны полякам и татарам. В 1562 г. он был на береговой службе в Серпухове и в том же году со своим братом Александром подвергся опале. Михаил с женой был сослан на Белоозеро в тюрьму, а Александр отправлен в Галич, в более легкие условия заключения. Александр пробыл в ссылке недолго и, не имея детей, ушел в монастырь. Михаил прожил в ссылке три с половиной года и в апреле 1566 г. был помилован, получил обратно удел в Воротынске и чин боярина.
Поручная запись, которую дал при этом по себе М. Воротынский, производит несколько странное впечатление. В записи сказано, что царь «отдал ему вину», т. е. помиловал, за «печалованием» (ходатайством) митрополита и освященного собора иерархов церкви. Между тем первое условие, которое царь поставил духовенству и всей земщине, учреждая Опричный двор, был отказ от «печалования» и всяких ходатайств за опальных. Очевидно, на этот раз царь нашел нужным инсценировать авторитетное в глазах народа ходатайство духовенства и одновременно показать свое милосердие.
Это противоречие в словах и поступках царя объясняется тем, что ввиду возможного возобновления военных действий против Польши Воротынский был нужен ему как выдающийся начальник.
Итак, М. Воротынский был помилован, восстановлен в своих правах, получил обратно удел, но едва ли сохранил приятные воспоминания о годах, проведенных на Белоозере. Можно думать, что и сам царь не питал иллюзий относительно любви к нему Воротынского; тем не менее, обстоятельства сложились так, что ему пришлось в этот критический момент доверить свою судьбу, будущее своей династии и, может быть, всего государства такому человеку, как Воротынский.
Когда воеводы были назначены, и все необходимые распоряжения по обороне Москвы были сделаны, Грозный не стал дожидаться нашествия татар и, учитывая неприятный опыт предшествовавшего года, решил загодя удалиться в Новгород. Он захватил с собой новобрачную царицу и царевичей и с небольшим количеством верных людей выехал в 20-х числах мая из Москвы.
Первого июня, как было выше упомянуто, царь прибыл в Новгород. Трудно представить себе, что переживал царь, находясь в Новгороде в относительной безопасности, но в вынужденном бездействии, в томительном ожидании исхода неминуемой кровавой схватки земских воевод с татарами.
Новгородские летописи сохранили нам некоторые подробности о пребывании царя в Новгороде. Новгородский владыка Леонид со всем собором и игуменами выехал навстречу царскому поезду в Хутынский монастырь и отслужил молебен, во время которого царь стоял у гроба чудотворца Варлаама Хутынского. Затем царь со всей свитой переночевал в Хутынском монастыре, а на следующий день, 1 июня, прибыл в Новгород, где владыка вторично встречал царя молебном. 9 июня царь с боярами ездил «пировать» в Юрьев монастырь. 27 июня в Михалицком монастыре была пострижена принудительно вдова Василия Квашнина, выдающегося воеводы ливонских походов, казненного за год перед тем. Далее летопись сообщает о неоднократных молебнах и, между прочим, о небольшом пожаре, на котором был царь.
В конце июля царь справил свадьбу своего нового шурина Григория Колтовского, а через день пришла, наконец, грозная весть о том, что татары идут на Москву. Первые дни августа были самыми тревожными. Летописец сообщает, что 1 августа царь прислал в св. Софию «свецю болшую местную», а 3-го владыка «пел молебны в церкви собором».
Наконец, 6 августа пришла радостная весть о блестящей победе Воротынского над Девлетом и о бегстве татар в Крым. «И того же дни в Новигороди звонили по всим церквам весь день в колоколы, и до полуночи звонили, и молебны пели по церквам и по монастырям всю ночь». Владыка с крестами и иконами ходил к царю поздравлять его с радостью, а царь «жаловал добре» своих воевод.
Среди подробного рассказа о церковных делах летописец кратко и эпически сообщает: «Да того же лета царь православной многых своих детей боярскых метал в Волхову реку с камением, топил». Из других источников известно, что в это время погиб Замятня Сабуров, племянник великой княгини Соломониды, первой жены отца Ивана Грозного. Чем были вызваны эти казни, неизвестно. Можно предположить, что они происходили до вести о победе, в тревожной обстановке предшествовавших ей дней.
В такой тревожной обстановке Иван Грозный решил написать и оставить духовное завещание. Зная время и обстоятельства, при которых был написан этот любопытный памятник, мы будем в состоянии лучше понять его и избежать тех ошибочных суждений, которые были высказаны по поводу его некоторыми историками.
Прежде чем приступить к анализу завещания, следует, однако, сделать несколько общих замечаний относительно духовных завещаний вообще и значения их в жизни людей того времени. Эти замечания необходимы уже потому, что завещание Ивана Грозного во многих отношениях весьма необычно. Деловые распоряжения занимают приблизительно две трети завещания, а очень значительная часть, примерно 15 страниц, заполнена многословным морализированием, ссылками и выдержками из священного писания и нравоучениями сыновьям-наследникам. Начало завещания имеет характер исповеди и покаяния в своих грехах, что обыкновенно делали перед написанием духовной грамоты священнику-духовнику, но в духовную не вносили.
Ивану Грозному являются тени его жертв. Художник М.П. Клодт
В духовных грамотах простых смертных нет элементов покаяния и исповеди, а наставления наследникам обыкновенно кратки и сводятся к общеизвестным и общепринятым правилам жизни: дети должны почитать свою мать и не выходить из повиновения ей, братья должны жить в согласии, старший должен заботиться о младших, а младшие должны почитать старшего, как отца, и т. п.
В жизни людей того времени написание духовной было очень важным актом. Духовную грамоту писали обычно в присутствии и при участии духовника-священника, в совете близких родственников, обдумывая и обсуждая каждое слово. Служилые люди писали духовную грамоту, «идучи на государеву службу», в дальний, опасный поход или «отходя сего света», т. е. в предвидении близкой смерти. Окончательное оформление духовной и подписи свидетелей откладывали до последних дней и даже часов жизни. Поскольку царь Иван был в расцвете сил и не находился в опасном походе, а жил в Новгороде под охраной верных слуг и стрельцов, следует предположить, что он взялся за написание духовной в предвидении смерти.
Опасения царя Ивана за свою жизнь оказались преувеличенными и не оправдались: он прожил после написания завещания еще 12 лет. В этом нет ничего удивительного. Чрезмерно живое воображение царя Ивана постоянно мешало ему трезво наблюдать события, верно оценивать их значение, делать логически правильные выводы и предвидеть будущее, даже не столь отдаленное. К царю Ивану можно применить остроумный афоризм французского писателя Вовенарга, который говорил, что истинное достоинство человеческого ума, как достоинство хороших часов, не в быстром ходе, а в верном.
Завещание начинается сразу в очень высоких тонах самоуничижения и покаяния в своих грехах. К сожалению, обилие трафаретных образов и выражений, заимствованных из церковной покаянной письменности, очень затрудняет понимание автора завещания. Иван, как на исповеди, кается на всякий случай, как бы боясь что-нибудь пропустить, решительно во всех возможных грехах: в ненасытном граблении богатств, в убийствах, объядении и пьянстве, в блудодеяниях и даже в противоестественных пороках.
После приведенного выше покаяния в грехах Иван писал, обращаясь к сыновьям: «А как людей держати и жаловати, и от них беречися, и во всем их умети к себе присвоивати, и вы б тому навыкли же; а людей бы есте, которые вам прямо служат, жаловали и любили их, ото всех берегли, чтобы им изгони ни от кого не было, и оне прямее служат, а которые лихи, и вы б на тех опалы клали не вскоре, по разсуждению, не яростию».
В конце завещания царь еще раз возвращается к этому вопросу: «Правду и равнение давайте рабам (!) своим, послабляюще прощения, ведяще, яко и вам (т. е. над вами. – С. В.) господь есть на небесах; так бы и вы делали во всяких опалах и казнех, как где возможно, по разсуждению и на милость претворяли… яко же инде речено есть: «подобает убо царю три вещи имети – яко богу не гневатися, и яко смертну не возноситися, и долготерпеливу быти к согрешающим»».
Давая такие разумные советы, Иван, конечно, не предвидел, что его необузданный нрав будет непосредственной причиной преждевременной смерти его наследника. Но можно ли признать несчастной случайностью «рукобиение», ставшее причиной смерти царевича Ивана?
Курбский в первой епистолии упрекал царя в неосмотрительности и несправедливости его бессудных опал и казней. На это Иван отвечал пространным рассуждением о том, что он, как подобает царям, «обозрителен», а что касается несправедливости опал, то не дело холопа судить действия своего господина. Много лет спустя после смерти Грозного дьяк Иван Тимофеев, человек другого круга, и не в пылу полемики, как Курбский, дал краткую и яркую характеристику Ивана. Можно думать, что он выражал ходячие представления современников, когда говорил, что они за грехи подверглись «без милосердия его (т. е. Ивана Грозного. – С. В.) ярости, ибо к ярости удобь подвижен бе».
Вспыльчивость сама по себе не очень большой порок, но Иван был правителем большого государства, а «подвижность к ярости» соединялась у него с другими, еще более серьезными недостатками характера.
Оставшись в раннем детстве круглым сиротой, Иван вырос в нездоровой обстановке придворных интриг и напряженной борьбы за власть. Недоверчивость, подозрительность и боязливое отношение к окружающим стали его второй натурой. В то же время Иван очень рано имел возможность не раз убедиться в беспредельности и неограниченности своей власти, унаследованной им от предков, хозяев своих вотчин-княжеств и рабовладельцев. Соединение указанных свойств, т. е. вспыльчивости, подозрительности и сознания беспредельности власти над своими «рабами», приводило Ивана Грозного к злоупотреблению княжеской опалой.
Иван Грозный писал, обращаясь к своим сыновьям: «А что по множеству беззаконий моих, божию гневу распростершуся, изгнан есмь от бояр, своеволства их ради, от своего достояния, скитаюся по странам (т. е. сторонам. – С. В.) и вам есми грехом своим беды многие нанесены».
Иван Грозный на прогулке со своим сыном царевичем Иваном.
Художник М.И. Авилов
Странным казалось историкам заявление Грозного, что он изгнан из «своего достояния» и принужден скитаться, когда было хорошо известно, что от царя люди в большом количестве разбегались действительно в разные стороны – в Польшу, Литву, Крым и даже в «Турки», т. е. в Турцию. При таких условиях скорбное заявление Ивана Грозного получает несколько трагикомический оттенок: царь бежит от своих дворян, а бояре и дворяне разбегаются в разные стороны от царя.
На помощь историкам пришли психиатры и с авторитетом специалистов своего дела объяснили приведенное высказывание Грозного душевной ненормальностью – манией преследования. Всякое психологическое объяснение действий исторических лиц в большей или меньшей степени субъективно и не всем может показаться убедительным, но знание фактов помогает историку высказывать наиболее вероятные предположения. Вопрос, как мне кажется, заключается в следующем: как и почему у Ивана Грозного сложилось убеждение, что ему со всех сторон грозит измена, «ненависть за его возлюбление», и что жизнь его в опасности? Дело было, конечно, не в ненормальном душевном состоянии царя, не в мании преследования, а в тех жизненных отношениях, которые складывались у него с окружающими людьми.
Выше я пытался показать, что по старым обычаям княжеская опала вовсе не была актом чистого произвола. Иван из старых обычаев усвоил только идею беспредельности княжеской власти над своими слугами и «рабами». При таких условиях его опалы приобретали сугубо личный характер. Всякая неосмотрительность опалы, несправедливость и жестокость падали не на какое-либо учреждение и не на исполнителей царских распоряжений, а лично на царя. Нет никакого сомнения, что Иван это понимал и без колебаний принимал на себя всю ответственность. Очень интересное указание на это мы находим в ответном послании Ивана к Курбскому. Признавая, что он, как все люди, не безгрешен и может ошибаться, Иван высказывал убеждение, что бог не поставит ему в вину эти ошибки, и уверенно принимал их на свою душу.
Легко было говорить так в пылу полемики, но опалы на деле были не вопросами царской совести, а политическими актами, вызвавшими известную реакцию: сначала недовольство, страх и побеги, а в дальнейшем заговоры и покушения на жизнь царя. Иван не только хорошо знал об этом, но по своему обыкновению преувеличивал грозившие ему опасности.
В опричнине страх царя перед своими дворянами дошел до такого напряжения, что царь, если выразиться образно, стал бояться своей тени. И представление царя о том, что он изгнан из своего государства и должен скитаться по разным «странам», было плодом не болезненной мании преследования, а совершенно естественным следствием логики жизненных человеческих отношений.