– Клара! – Голосок прозвучал над самым ухом. – Клара! Ну, просыпайся же, наконец!

Кто-то дернул ее за рукав, а затем пихнул кулачком в бок. Довольно ощутимо, как может пихнуть только маленькая, но очень настырная девочка.

– Сколько можно спать? Мы почти уже приехали!

Вслед за детским голоском – Дафна, а кто еще? – в сон пробрались поскрипывание трамвая и стук колес по разбитым рельсам. Клара глубоко зевнула и открыла глаза. Все так и есть: трамвай вез их по красивой, но обшарпанной улице сквозь морось дождя. По мостовой куда-то спешили люди – темные тени в темных плащах, – и ничего хоть сколько-нибудь похожего на зверинец.

– Я спала? – спросила Клара, потирая холодный висок: она уснула, прислонившись к окну.

– Вырубилась, как только мы сели, – без обиняков сказала сестра. – И даже храпела!

– Храпела?!

– Ага! – радостно закивала Дафна. – Вот так: хрр-пфф, хрр-пфф…

Клара в ужасе огляделась. Пассажиров в трамвае было немного, и никто, в общем, не косился в ее сторону… Почти никто.

– Черт… – Клара отвернулась к окну, ладонью прикрывая покрасневшее лицо. А Дафна продолжила тарахтеть как ни в чем не бывало:

– Потом кондуктор сказал, что на следующей остановке зоосад, и я стала тебя будить. Еле-еле растолкала.

Дафна устроилась рядом, на деревянной скамье, и так елозила по сиденью, будто вознамерилась отполировать его попой до блеска.

– На следующей остановке? Так нам пора выходить!

Клара встала, протягивая девочке руку. Дафна тоже вскочила – скамейка не изменилась.

– Ты больна? – неожиданно спросила девочка.

– В смысле? С чего ты взяла?

– Мне Макс рассказывал, что есть такая болезнь… нарт… нет – нарколепсия. Если человек ею болеет, он постоянно засыпает. Везде-везде: дома, на улице. Может за обедом уснуть, упасть в тарелку с супом и захлебнуться. А может уснуть на улице и попасть под машину.

Дафна закатила глаза, не иначе как изображая человека, утонувшего в тарелке супа. Выглядело угрожающе.

– Нет у меня никакой нарколепсии, – сказала Клара, хотя на самом деле уверенности не было. Слишком уж часто в последнее время она просыпалась и не могла вспомнить, когда же умудрилась заснуть. До сих пор она объясняла это общей усталостью от поездки на север и расшатанными нервами, но что, если сестра права?

Трамвай свернул на широкий бульвар и остановился напротив парка за железной оградой. На кованой вывеске над воротами значилось «Зоологический сад» и тут же, для тех, кто не умеет читать, стояла статуя слона из раскрашенного гипса. Глаза слона неряшливо обвели черной краской, засохшей подтеками, так что издалека казалось, будто он плачет. И понятное дело почему – на его боку кто-то написал грубое ругательство, а на лбу красовалась огромная буква «А», символ анархистов. Похоже, надписи пытались отскоблить, но ничего путного не вышло: на лбу и боках статуи появились глубокие раны, а слова все равно остались.

Клара с Дафной вышли и зашагали к открытым воротам.

– На самом деле это не настоящий слон, – рассказывала девочка таким тоном, будто открывала сестре страшную тайну. – Настоящий слон внутри. Он большой, старый, и его зовут Соломон. И у него отпилены бивни… А этого здесь специально поставили, чтобы все знали, что тут есть слон. Еще тут есть тигр, лев, лама и утки в пруду…

Она тараторила и тараторила, размахивала руками, описывая сокровища зверинца: диковинных зверей и птиц, карусели и карамельные яблоки… Клара заплатила за билеты ливрейному сторожу и вслед за сестрой вошла в этот рай на земле, затаив дыхание в предвкушении водопада чудес.

Посетителей оказалось немного. По песчаным дорожкам прогуливалась пара-другая родителей с детьми да смущенная юная парочка. А на огромной карусели – разноцветные лошадки бегут по кругу под назойливый мотивчик – так и вовсе никто не катался. Было что-то зловещее в этой кружащейся впустую карусели, что-то наводящее на мысли о бесконечно повторяющемся сне, но Дафна уже неслась к ней сломя голову, и глаза ее сияли от восторга. Если бы перед ней вдруг возникла кирпичная стена, девочка пробила бы ее насквозь и не заметила.

– Эй! Эй! Дамочка! Держите своего ребенка! – крикнул человек в матерчатой кепке, следивший за каруселью. – Расшибется вусмерть! А мне потом отвечай?

Он слегка картавил, и интонации в его голосе заставили Клару остановиться и присмотреться. Маленького роста, сутулый, с бегающими глазками, поблескивающими из-под кепки… Да это же ярмарочный цыган!

Вот уж кого она никак не ожидала встретить так далеко на севере. Ярмарочными таких цыган прозвали за то, что они путешествовали с передвижными ярмарками и бродячими цирками – показывали представления для публики из глубинки, лудили, лечили коров и воровали кур… В общем, вели беспорядочный кочевой образ жизни; веселый и беззаботный, как ей представлялось в детстве, тяжелый и голодный, как она поняла потом. Среди них попадались разные люди: хорошие и плохие, таланты и бездари, люди кристальной честности и жулики. Говорили, что они крадут детей и хорошеньких девушек и что все они от рождения – колдуны да ведьмы с дурным глазом; говорили, что они обожают золото, но не могут взять в руки серебра… Ярмарочные цыгане всегда держались обособленно и везде и всюду были чужаками. Они не могли жить в городах и больших поселках – на дух не переносили дома, у которых фундамент вместо колес. А чтобы кто-то из них обосновался в Столице… Пожалуй, даже слон Соломон был меньшим чудом.

Заметив, что его разглядывают, цыган насупился.

– Чего уставились, дамочка? Тут не музей, просмотров не даем. Хотите дочку покатать, так платите – полмарки билет.

Он взмахнул пачкой билетов, отпечатанных на дешевой розовой бумаге, а другой рукой натянул кепку поглубже, пряча лицо в тени козырька.

– Она не моя дочь, – ответила Клара, не спуская с цыгана глаз.

– Все равно полмарки, – сказал цыган и неожиданно вскинул голову. – Или четвертак и поцелуй.

Щеки Клары залились румянцем, и она прыснула со смеху. А цыган, почувствовав себя на своей волне, расплылся в широченной желтозубой улыбке.

– А ведь за поцелуй такой хорошенькой барышни могу и побольше скинуть!

Клара прищурилась.

– Ишь, разбежался! Не целуй девчонку, если не знаешь, где ее наваха, – напомнила она старую катлинскую поговорку.

Цыган отпрянул, как от пощечины.

– Э… Катлинка, что ли?

– Катлинка, – кивнула Клара, краем глаза следя за Дафной. Девочка уже три раза обежала вокруг карусели, двигаясь в сторону, противоположную движению лошадок. И судя по взглядам, которые она бросала на старшую сестру, никак не могла взять в толк, чего та ждет. – Из Лос-Франка.

– Ух ты ж черт! – не сдержался цыган. – Землячка? В самом деле? Сам-то я из Лос-Тако, но там же до вас рукой подать…

От Лос-Франка до Лос-Тако было несколько дней пути, но здесь, в Столице, все, что находилось по ту сторону гор, казалось родным и близким. Клара улыбнулась – в ответ на улыбку цыгана и еще потому, что вдруг почувствовала теплый ветерок далекого дома.

– И давно оттуда? Как там сейчас? – задыхаясь спросил цыган. – Солнце греет горы…

Последнюю фразу он произнес на мотив народной песни.

– А ветер с юга гонит печали, – закончила Клара на тот же мотив, и они рассмеялись.

– Клара! – заныла Дафна, останавливаясь рядом. – Мы будем уже кататься?

– О! Юная принцесса тоже катлинка? – Цыган склонился к девочке.

– Конечно! – задрала нос Дафна с таким видом, будто предположить что-то иное – значило оскорбить ее до глубины души. Цыган понимающе закивал.

– Ну, катлинок мы катаем по особой цене. – Он потянул за рычаг, и карусель остановилась с протяжным скрипом.

Блестящими выпученными глазами на Клару уставилась оскалившаяся гнедая лошадь. Жесткая попона была окрашена в пурпур и разрисована золотыми звездами и полумесяцами; еще одна звезда сияла посреди плоского лба. Клару с детства пугали карусельные лошадки. Возможно, потому, что ей приходилось иметь дело с настоящими лошадьми и она знала, что, если лошадь улыбается, добром это не кончится: не лягнет, так укусит. А карусельные лошадки улыбались все как одна. Дафну, впрочем, ничуть не смущали подобные условности. Не успела карусель остановиться, а девчонка уже забралась в седло и выжидающе посмотрела на сестру.

– А ты будешь кататься?

– Нет, милая, – покачала головой Клара. – В другой раз.

– Ну, держись, юная катлинка, – сказал цыган. – Но! Поехали!

Карусель дернулась, скрипнула, снова заиграла музыка – с середины навязчивой мелодии, – и лошади поскакали по кругу, то поднимаясь, то опускаясь на металлических трубах. Дафна взвизгнула, затем склонилась к гриве скакуна и принялась что-то нашептывать в крашеное ухо, гладя коня по шее.

– Сами-то давно дома были? – повторил цыган, поворачиваясь к Кларе.

– Вчера приехала, – ответила она, не спуская глаз с девочки.

Личико Дафны светилось искренней и чистой радостью. Как все же мало нужно детям для счастья… Лошадка уносила ее прочь, на другую сторону карусели, затем возвращалась. Всякий раз, проезжая мимо, Дафна махала сестре: мол, посмотри, какая я ловкая наездница!

– Только вчера? – переспросил цыган. – В самом деле? И как, как там сейчас? Голод уже…

Клара напряглась. Это была одна из тех вещей, о которых ей не хотелось вспоминать и говорить.

– Сейчас еды стало больше.

Цыган вздохнул.

– Эх… А я уже давно сюда перебрался, – сказал он. – Лет восемь назад.

Клара не стала спрашивать причину. И так понятно: цыган бежал от войны на север, как многие в то время, и мало кто из беженцев потом вернулся назад. Однако цыган продолжил таким тоном, будто оправдывался:

– Будь моя воля, никогда бы не уезжал. – Он сплюнул в сторону. – Этот город не место для цыгана и не место для катлинца. Но он очень хорошо помогает забыть.

Он замолчал, глядя на крутящуюся карусель. Дафна промчалась мимо, подгоняя лошадку ударами каблуков по раскрашенным бокам. Круг, второй…

– Я же всю семью там оставил. Мать, жену, детишек – двое их у меня было, Карп и Гонзик, близнецы. Совсем крохи, не старше вашей…

– Сестры.

Цыган даже не взглянул на нее. Взгляд его затуманился.

– Убили их всех, – сказал он тихо. – Роялисты. А как по мне – так обыкновенные бандиты. Мы, цыгане, мирный народ. И та война не была нашей войной. Но они поймали нас на дороге… Издевались, а потом перебили по одному. Мне порубили ногу тесаком и оставили подыхать среди трупов. А я не умер. Не повезло.

Клара опустила взгляд и увидела, что цыган стоит, чуть накренившись, а присмотревшись, поняла, что под его левой брючиной нет ничего, кроме палки протеза. Жесткий башмак мог ввести в заблуждение, но только если не знать, на что смотреть.

– Мне… – Она не нашла, что сказать. Каждый потерял что-то на той войне. Она тоже лишилась и семьи, и дома.

– Я помню их главного, – продолжил цыган. Клара ни о чем таком не спрашивала, но, похоже, этот нарыв зрел так долго, что оказалось достаточно легчайшего прикосновения, чтобы он лопнул. Людям, по которым война проехалась паровым катком, сложно думать и говорить о чем-либо еще. – Мерзкий хлыщ. Его бандиты насиловали мою жену, а он подошел и всадил ей пулю в лоб. Они спешили, им нужно было уходить. Варгас его звали. Антуан Варгас.

И в тот же миг Клара пошатнулась, словно цыган ее ударил. Со всей силы, кулаком по зубам. Кровь отхлынула от лица, руки задрожали, а по спине прокатилась холодная волна.

– Кто?!

– Вар-гас, – по слогам повторил цыган, и каждый слог сочился лютой ненавистью. – Он еще много дел наворотил на юге.

– Я знаю, – бесцветным голосом сказала Клара. – Антуан Варгас убил моего отца.

Ей повезло больше, чем цыгану: она не видела, как убивали ее отца, и не видела убийцу. Знала о нем только с чужих слов. Но от этого боль не становилась меньше.

– Ох ты ж черт!

Цыган стянул кепку и пригладил редеющие волосы. Посмотрел на карусель, затем снова на Клару и спросил дрожащим шепотом:

– А ты тоже здесь, чтобы найти и убить его?

Подобного вопроса Клара не ожидала.

– Найти и… Что? Погодите. Разве вы не знаете? Варгаса поймали и вздернули за все его преступления. Уже давно, когда война только закончилась.

– Вздернули? – Лицо цыгана перекосило. – Ты и вправду думаешь, что его вздернули?

– Ну да. Был суд, об этом писали в газетах.

– Я видел газетные снимки, – перебил ее цыган. – Тот человек, который отправился на виселицу, кто угодно, но только не Антуан Варгас. Можешь мне поверить, я помню его рожу, никогда не забуду. Нет. Антуан Варгас жив. Кто-то вытащил его из петли. И сейчас он здесь, в этом городе… Там, на юге, я поклялся, что не умру, пока Антуан Варгас не отправится в преисподнюю. А раз я жив, значит, жив и он. Восемь лет я за ним охочусь, и я найду его… Почти нашел.

– Нашли?!

Клара пошатнулась. Мир закружился перед глазами, словно бы ее хорошенько приложили по голове или же она каким-то образом оказалась рядом с Дафной на вращающейся карусели. Антуан Варгас жив?! Как такое возможно? Убийца ее отца, человек, из-за которого умерла ее мать, ходит по тем же улицам, что и она сама, мокнет под тем же дождем? Проще было поверить в то, что по этому парку гуляют сказочные единороги.

– И где он сейчас?

Цыган торопливо отвел взгляд.

– Не сейчас. И не здесь. Приходи вечером в кабак «Свиная голова». Это на том берегу, в квартале Мон-Флер. Спросишь Радика-Цыгана, так меня зовут. Там и поговорим.

– Ясно, – кивнула Клара.

Радик-Цыган потер щетинистую скулу.

– Только… Одна не приходи. Район там такой, что девушке не стоит там гулять в одиночку. Даже с навахой.

Клара снова кивнула.

– Вечером. В «Свиной голове» в Мон-Флер. Я буду.

Она спрятала за спину дрожащие руки. Сердце колотилось часто-часто. Ох… Не этого, совсем не этого она ждала от новой жизни.

Цыган потянул за рычаг, останавливая карусель. Бедняжка Дафна, должно быть, накрутилась уже до одурения. Однако девчонка легко соскочила с лошадки и вприпрыжку подбежала к сестре.

– А теперь пойдем смотреть слона!