За ним гонятся. Альфред не видит погоню, но знает: враги близко и они настигают. Когда он останавливается перевести дыхание, то слышит их шаги – скрип и шорох, словно кто-то скребет железными когтями по булыжной мостовой. Иногда в пятне желтого света под фонарем он замечает длинные тени, будто нарисованные детской рукой картинки страшных зверей. Длинные морды, кривые зубы-сабли… От одного вида этих теней Альфреда охватывает такой ужас, что он, забыв об усталости, о боли в мышцах, пускается бежать. Но еще сильнее его подгоняет сухое металлическое жужжание. Этот звук преследует его неотступно, куда бы он ни повернул и как бы сильно ни зажимал уши.

Альфред не знает, где он, что это за место и как он сюда попал. По всем приметам это город: улицы, фонари, высокие дома и подворотни. Но никогда прежде Альфред не видел таких городов, хотя в свое время изрядно поколесил по свету. Этот город огромный и в то же время маленький и тесный. Некоторые проулки такие узкие, что в них невозможно протиснуться даже боком. Улицы вздымаются и опускаются, как застывшие волны на бурном море, и нет ни одной ровной. Это царство болезненной асимметрии, нагромождение острых углов. Дома, похожие на картонные декорации, пялятся перекошенными глазницами окон. Еще чуть-чуть – и они попадают друг на дружку, точно костяшки домино. А на каждой стене висит плакат с портретом Президента Республики и девизом «Порядок и Процветание!».

Сложно представить, чтобы кто-то мог жить в подобном городе, да Альфред и не видит ни одного живого существа. Не только людей – нет ни кошек, ни крыс, ни бродячих собак, ни птиц. Никого, кроме него самого и его преследователей, да и тех он не видит. Никто не отвечает на его крики, а двери, в которые он ломится, накрепко заперты.

Альфред знает, что ему не помогут. Как знает и то, что рано или поздно его догонят. Проще остановиться и безропотно принять неизбежное. Только у Альфреда нет ни сил, ни смелости сделать это. Потому он и бежит, спотыкается, падает, встает и снова бежит.

Альфред поворачивает за угол и, к своему удивлению, оказывается на площади. Она небольшая, но по меркам этого города кажется огромной. Кривые дома окружают ее плотным кольцом, клонясь к мостовой под безумными углами. Жить в таких домах невозможно – все жильцы попадали бы из окон, как сухие горошины. Но не это заставляет Альфреда остановиться. Посреди площади возвышается нечто, что никак не вписывается в образ этого странного города. Сперва Альфред не понимает, что видит, а когда понимает – не верит.

Ветер гуляет по площади, вырываясь из каждой улицы и проулка. Резкие порывы полощут парусиновый полог циркового шатра, он хлопает на ветру крыльями смертельно раненной птицы. У входа в шатер спит за вязанием толстая билетерша, устроившись на кривом табурете. Многочисленные клубки шерсти раскатились по площади.

– Эй! – кричит Альфред. – Помогите!

Билетерша даже не вздрагивает. Скрипы и жужжание за спиной усиливаются. Пока Альфред глазеет на шатер, его преследователи сокращают расстояние. Он видит пляшущие по стенам хищные тени.

Альфред бросается к шатру, но, запнувшись об один из клубков, во весь рост растягивается на мостовой. Сил подняться нет, и дальше Альфред ползет на карачках. В тот же момент из репродуктора над головой билетерши грохочет музыка и гнусавый голос объявляет:

– Дамы и господа! Только сегодня! Только у нас! Невероятное шоу Альфреда-Кукольника и его потрясающих заводных собак! Смертельный номер! Не проходите мимо!

Альфред не сразу понимает, что это он и есть тот самый Альфред-Кукольник. Так его прозвали, когда он выступал на улицах с парой марионеток из консервных банок. Где и когда это было – Альфред не помнит. Не здесь. Не в этом городе… Но, черт возьми, какие еще заводные собаки? Что значит «смертельный номер»?

– Эй! – вопит Альфред. – Помогите!

Голос срывается на хрип, но с тем же успехом он мог кричать и на кирпичную стену. Билетерша не вздрогнула, даже когда включился репродуктор, что ей его вопли? Из шатра никто не выходит.

Альфред оборачивается и наконец видит первого из своих преследователей. Тот выскакивает из неприметного проулка и врезается в стену. Звук – словно кто-то ударил палкой по пустой консервной банке. Отлетев от стены, преследователь заваливается на бок и остается лежать, дергая лапами, не в силах самостоятельно подняться.

Не успевает Альфред выдохнуть, как из проулка появляется еще одно существо, не в пример сообразительнее. Оно останавливается (когти скрежещут по камню) и разворачивается в его сторону. Лязгает огромная пасть, эхо мечется среди кривых стен. Существо стоит, расставив лапы и опустив голову. Свет фонарей пляшет на ржавых боках.

В какой-то мере это и в самом деле собака. Размером с гончую, но с непомерно огромной головой, похожей на крокодилью, и с огромными зазубренными зубами. Заводная собака… Альфред скулит от ужаса. Вся она – и голова, и тело, и лапы – сделана из жести. Той самой, из которой делают консервные банки. Сквозь щели меж жестяными листами видны спирали пружин и шестеренки, а из металлической спины торчит огромный заводной ключ. В пустых глазницах горит по свечке, тяжелые капли воска падают на мостовую.

В этот момент Альфред упирается во что-то белое и мягкое. Он дергается и понимает, что это нога билетерши. Заводная собака делает шаг, ключ на спине поворачивается на пол-оборота.

– Ради бога! – скулит Альфред, цепляясь за ногу женщины. Подняв взгляд, он видит пустое лицо и закрытые глаза. Билетерша крепко спит и продолжает спать, несмотря на все попытки ее растолкать.

– Проснитесь! Помогите… Она уже близко!

Альфред словно трясет тряпичную куклу. Голова женщины мотается из стороны в сторону, вязание и пачка цветных билетов падают из рук.

Собака идет медленно, знает, что добыча никуда не денется. При каждом шаге нижняя челюсть бряцает на проволочных петлях.

– Не пропустите! Не проходите мимо! – вопит репродуктор. – Здесь и сейчас! На этой арене! Для вашего удивления и всеобщего веселья! Невероятное! Удивительное! Чудесное! Представление! Альфред-Кукольник и Заводные собаки! Номер, от которого кровь стынет в жилах!

Альфред толкает билетершу, и та падает со стула. Но даже это не способно ее разбудить. Вскочив, Альфред вбегает в шатер. Собака устремляется следом.

Стоит ему войти, как вспыхивает свет, бьет по глазам. Где-то высоко зажигается прожектор, и его луч нацелен прямо на Альфреда. Тот жмурится и прикрывает лицо руками.

– Поприветствуем же Альфреда-Кукольника!

Альфред бросается в сторону, в спасительную темноту, только луч прожектора не отпускает. Звучат приветственные крики, аплодисменты, но какие-то ненастоящие. За пределами круга света Альфред не видит ничего – даже входа в шатер. Луч прожектора освещает лишь его самого да опилки под ногами. Альфред не знает, кто сейчас смотрит на него, но почему-то уверен, что он здесь один. Даже голос из репродуктора – это только голос.

Что-то бренчит под ногой. Альфред опускает взгляд и видит среди опилок металлический обруч. Он останавливается и поднимает его.

Грохочет барабанная дробь. Выступив из тьмы, заводная собака входит в круг света. Свечка в левом глазу погасла, половина жуткой морды залита воском. Ключ на спине раскручивается со скрипом. Альфред поднимает обруч, и в тот же момент собака прыгает.

Металлическое тело проносится над головой. Альфред слышит запах ржавчины и гари. Собака приземляется, зарывшись лапами в опилки. И тут же разворачивается, изготавливаясь для нового прыжка.

– Браво, маэстро!

– Помогите! – кричит Альфред и замолкает.

Что-то есть в зрительном зале. Кто-то есть. На долгое мгновение Альфреду кажется, что в сгустившейся темноте он видит глаз. Невероятно огромный глаз, полный бесконечной тоски и грусти. Собака снова прыгает.

Альфред вопит что есть мочи, когда жестяные зубы вонзаются в предплечье. Он дергается, пытаясь сбросить тварь, и, не переставая кричать, открывает глаза…

Некоторое время Альфред продолжал вопить, прежде чем сообразил, что вовсе не челюсти заводной собаки держат его руку.

– Тише, тише, все в порядке. Успокойтесь, все хорошо.

Он лежал на жесткой кровати, под тоненькой простыней, и дрожал от холода и страха. Тело покрыла липкая испарина. Но страх отступал. На смену ему приходило осознание того, что это был всего-навсего кошмар. Страшный сон, и не более того.

Альфред оглядел белые кафельные стены. В больнице он, что ли? Под потолком жужжала электрическая лампа. В воздухе витал терпкий запах карболки. Ну, так и есть – в больнице… Он попытался приподняться, но его мягко уложили обратно в постель.

– Тише… Вам нельзя вставать. Доктор будет сердиться.

Рядом с кроватью сидела женщина с неестественно моложавым, почти кукольным лицом, так что на первый взгляд ее можно было принять за совсем юную девушку, и только потом становилось понятно, что она сильно старше. Судя по серой форме и белому фартуку с вышитым голубым крестом – медицинская сестра. Она крепко держала его за запястье и доброжелательно улыбалась. Казалось, эта улыбка намертво запечатана на ее губах. На коленях у женщины лежало спутанное вязание.

Больница… Но как он сюда попал? Последнее, что Альфред помнил, – бутылка дрянного вина, которую он распивал в компании с какими-то знакомыми. Или с незнакомцами, какая разница? Но вино точно было, судя по гадкому вкусу, держащемуся во рту.

– Я… – начал Альфред, из горла вырвался тихий хрип.

– Тихо, тихо… Не волнуйтесь. Хотите пить?

Не дожидаясь ответа, женщина поднесла к его губам жестяную кружку. Вода оказалась теплой и сладковатой на вкус. Альфред пил жадно, большими глотками, не обращая внимания на то, что расплескал половину.

– Еще, – прохрипел он, когда кружка опустела.

Медсестра погрозила пальцем.

– Пока хватит, – сказала она ласково, но строго. – Много пить нельзя. Доктор не разрешает.

Альфред хотел возмутиться, но, наткнувшись на ледяной взгляд женщины, промолчал. В конце концов, лучше не пререкаться. Чем меньше он будет спорить, тем дольше здесь пробудет. Его совсем не тянуло обратно на улицы, а здесь – и крыша над головой, и вроде должны кормить. От мыслей о еде в животе заурчало.

– А теперь, – сказала медсестра, доставая из-за спины планшет и карандаш, – пожалуйста, расскажите, что вам снилось?