ВААН

Ничто не заставляет меня чувствовать себя более беспомощным, чем видеть, как моей паре больно. Она делает все возможное, чтобы скрыть это от меня, но я все вижу. Это видно по морщинкам на ее лице, странной влаге, которая течет из ее глаз, и тихим всхлипам, которые она издает, когда двигается. Что -то не так с ее руками, и когда она прижимает их к груди, я вижу, что они опухли в запястьях.

Мне это не нравится. Она причинила себе боль, и я несу ответственность за заботу о ней. Резкий запах другого человека разносится по ветру, напоминая мне, что я позволил ей сбежать, но она не имеет значения. Все, что имеет значение, — это Гвен.

Я осторожно прикасаюсь к ней, осматривая ее внешность на предмет других ран. Мне не нравится тот факт, что ее лицо мокрое, а глаза, кажется, потеют от боли. Это сильно беспокоит меня, даже больше, чем ее распухшие запястья. Это можно вылечить отдыхом и временем, но ее глаза? Я не знаю.

Она отстраняется и осматривает комнату, в которой мы находимся, в поисках чего -то.

«Другая самка ушла», — говорю я ей, но ответа нет. В ее голове, как всегда, пусто, и я издаю разочарованный рык. Как я могу поговорить с ней, если она не открывает мне свои мысли? Искаженные человеческие звуки слетают с ее губ, и она кивает, показывая, что направляется в другом направлении. У меня нет выбора, кроме как следовать за ней, мне любопытно, что она планирует.

Может быть, она ищет что -нибудь , чтобы глаза не потели. Может быть, воду? Я поднимаю голову и вдыхаю, но не чувствую запаха свежей воды, только резкие человеческие запахи, которыми пропитаны их старые ульи. Но она перебирает вещи, пристально разглядывая их россыпь, а затем останавливается перед одной полкой, указывая на что -то. Я смотрю, но вижу только разноцветные коробки, ничего важного. Я снова оглядываюсь на нее, ожидая.

— Гвен.

Моя пара издает разочарованный звук и поднимает распухшую руку, чтобы указать на одну коробку в частности. Она произносит мягкое человеческое слово, и ее глаза снова покрываются испариной, а рот хмурый. Очень хорошо. Я беру одну из коробок и протягиваю ей, но она снова что -то бормочет мне и показывает, что я должен это осмотреть. Я бы предпочел посмотреть ей в глаза, чтобы понять, что ее беспокоит, но я потакаю ей. Я подношу коробку к носу и нюхаю ее, гадая, что именно я должен обнаружить.

Это… пахнет человеческими вещами. Они все так пахнут. Я хмурюсь и подношу это ей под нос, чтобы она тоже могла понюхать, на случай, если это то, чего она хочет.

Ее рот дергается, как будто ей это кажется забавным, и она качает головой. Тогда никакого обнюхивания. Что -то еще. Чтобы развеселить ее, я более внимательно рассматриваю коробку. На лицевой стороне есть фотография, которая меня удивляет: мужчина показывает руку, покрытую чем -то вроде коричневой повязки. Я с любопытством смотрю на него, а затем протягиваю ей. «Ты знаешь этого мужчину? Он заперт внутри с помощью плохой магии?»

Она снова указывает на предмет в моей руке, а затем издает звук разочарования и пытается вырвать его у меня из рук.

Я сбит с толку. «Ты не можешь это есть! Это не пахнет едой».

Гвен издает звук разочарования.

«Да, что ж, ты можешь злиться на меня, но даже я не настолько безумен, чтобы съесть коробку». Я встряхиваю ее, слыша мягкий стук внутри. Я много лет не мог прийти в себя, но смутное воспоминание мелькает в моей голове. Подарок. Мой отец дарит моей матери маленькую красочную коробочку. Ее восторг.

Ах.

Я протягиваю это ей, довольный и ожидающий, что Гвен осыплет меня ласками.

Вместо этого она делает раздраженное лицо.

Нет? Возможно, это безумие подсказывает мне такие вещи. Раздраженный, я бросаю коробку с мужчиной на землю, злясь на себя и свой затуманенный разум. Почему я не могу мыслить ясно? Почему? Я пытаюсь сосредоточиться, вспомнить лицо моего отца… но в моем воображении он выглядит как мужчина на лицевой стороне коробки, вплоть до самодовольной ухмылки и странного обхвата руками.

Человеческая вонь искажает мой разум.

Гвен произносит одно из своих сердитых слов, из ее глаз снова льется пот. Она выглядит такой печальной, ее плечи поникли от уныния.

Я ненавижу это. Я ненавижу, что не могу доставить ей удовольствие. Я ломаю голову, пытаясь сообразить. Чего она хочет? Что? Я прижимаю кулак ко лбу, желая, чтобы знание вернулось ко мне, но нет ничего, кроме пустоты. Пустота и надвигающийся шторм ждут на задворках моих мыслей. Облака ждут, чтобы увести меня от нее, я знаю. Если они так сделают , я забуду ее имя — Гвен, это Гвен — и ее красивое смуглое лицо, ее красивые карие глаза, которые не меняют цвет, но все равно остаются прекрасными, и ее мягкие руки. Я хочу запомнить все это.

Я должен попробовать еще раз, хотя бы для того, чтобы, что бы ни было в этой коробке, у нее не потели глаза. Наблюдая за ней, я снова беру коробку.

Она издает счастливый звук, звук согласия. «Да!»

Довольный, я предлагаю это ей, но она качает головой, не пытаясь съесть. Она… пытается меня накормить? Так вот для чего это ?

Какая агрессивная черта у женщины. Я поражен… и доволен. Это часть ее гнездового плана — ухаживать за мной, как будто она доминирующий охотник в нашей паре?

Возбуждает. Я похотливо рычу и беру кусочек из коробки.

Ее взгляд, полный крайнего изумления, почти так же удивителен, как мягкий вкус… дерева? Который наполняет мой рот. Нет, не дерева. Чего -то более мягкого и менее приятного, гораздо более мягкого и безвкусного. Я выплевываю его на землю и провожу по языку, как будто моя рука может каким -то образом удалить ужасный вкус.

Гвен бросает на меня еще один раздраженный взгляд и слабо указывает своими больными руками на то, что внутри.

Это маленькая коричневая булочка, которая пахнет одинаково несъедобно. Я нюхаю ее, и когда она указывает на фотографию человеческого мужчины на обложке, я снова изучаю ее.

Ааа. Теперь я понимаю. Это чехол для руки. Зачем людям прятать ее в таком глупо выглядящем контейнере, выше моего понимания, но люди делают очень много вещей, недоступных восприятию дракони.

Я разворачиваю обертку и еще раз вглядываюсь в фотографию мужчины. У него на запястье обмотана эта уродливая штука, и на ней красные отметины, которые выглядят так, как будто указывают на боль. Странные люди. Я протягиваю обертку своей паре , а затем понимаю, что она не может ее взять. Конечно. Вот почему я ей нужен. Я урчу от удовольствия при этой мысли, а затем чувствую смущение. Она хочет моей помощи, потому что ей больно, и неправильно получать удовольствие от таких вещей, каким бы разбитым ни был мой разум.

«Я бы предпочел, чтобы мне было больно, а не тебе, — говорю я ей сотни раз про себя. — Я бы никогда не захотел твоей боли. Ни за что».

Гвен стоит очень неподвижно, пока я осторожно оборачиваю коричневую штуку вокруг ее распухшего запястья. Время от времени я смотрю на нее, ожидая указаний, и она быстро указывает, следует ли мне затянуть ее потуже или ослабить, несколькими странными жестами, которые достаточно легко понять, несмотря на наш языковой барьер. В конце концов, чехол на руку надет , и она настаивает на том, чтобы надеть такой же на другое запястье, и я снова ухаживаю за ней.

Однако, когда она закутана в коричневые чехлы , ее глаза не перестают потеть. Она изучает свои руки и качает головой, поэтому я решаю, что должен осмотреть ее глаза вместо нее. Я беру ее за плечи и удерживаю неподвижно, затем заглядываю в них. Они покраснели по краям и припухли.

Мне это совсем не нравится. «Ты перегрелась? Заболела ?»

Она отвергает мои опасения, пробормотав что -то , а затем просто беспомощно смотрит на свои руки. Я знаю, что она чувствует — я бы все отдал , чтобы исправить это для нее. Поэтому я глажу ее по волосам и по плечу, пытаясь дать ей понять, что я здесь ради нее, что ее пара защитит ее и позаботится о ней. Это вызывает у меня слабую улыбку, но ее глаза перестают потеть.

Прогресс.

Возможно… возможно, людям нужно, чтобы их гладили по волосам или чтобы у них потели глаза. Возможно, воду нужно удалять ежедневно. Я пытаюсь вспомнить другие случаи, когда у Гвен потели глаза. Я думаю, что накануне она тоже потела.

«Я подвел тебя, — говорю я ей, убирая волосы с ее лица. — Я не подведу тебя снова, я обещаю». И я продолжаю гладить ее, успокаивая рычанием.

Ее брови хмурятся, и она произносит тихое слово, а затем вырывается из моих объятий. Думаю, хватит ласк. Теперь ее глаза сухие, что является хорошим знаком. Довольный, я следую за ней, пока она ходит по человеческому жилищу, разглядывая вещи, которые теперь разбросаны по всему полу. Она слабо указывает на что -то , пока я не поднимаю это, а затем радостно кивает. Затем она указывает на другую, и еще на одну, и вскоре мои руки наполняются вещами, которые я несу для нее. Когда я вижу на полу сумку, я хватаю ее и запихиваю туда ее вещи, и она снова издает радостный звук «Ы » и произносит мое имя.

Мой желудок сжимается, когда она это делает. Мне нравится, когда она так произносит мое имя.

Я думаю, она замечает мое удовольствие. Ее глаза отводятся от меня, а щеки темнеют, и она немедленно указывает на другой предмет.

Я поднимаю его, но обязательно подтягиваю к паху, прежде чем бросить в красную корзину для людей, на всякий случай, если она смотрит в этом направлении. На всякий случай.

Сумка полна, когда она останавливается в дальнем конце комнаты и смотрит на дверь. Я тоже смотрю на дверь, задаваясь вопросом, что я должен увидеть. Это еще одно испытание для пары? Я чувствую запах дерева, хотя это странный белый оттенок, которого нет у маленьких, чахлых деревьев моего дома. На двери в центре есть маленький синий символ, который мне ни о чем не говорит. Однако я чувствую запах человеческого помета с другой стороны, и когда Гвен с отчаянием изучает свои руки, я понимаю, что это неправильно.

Ей нужно облегчиться.

Я ставлю сумку и открываю дверь, затем жду, пока она войдет. Она произносит мое имя и много торопливых, несчастных слов, которые звучат пристыженно, и я смущен. Я ее пара. Она ранена. Почему она расстроена? Я веду ее внутрь, и становится очевидно, что люди используют для сбора своих отходов — какую -то миску. Хорошо. Они не самые чистоплотные люди, но я полагаю, что больше ничего нельзя сделать.

Гвен издает еще один испуганный звук, бросая на меня печальный взгляд. Я глажу ее по волосам, пока у нее на глазах не выступил пот, и ворчу на нее, чтобы успокоить. Игнорируя ее смущение, я стягиваю леггинсы с нижней части ее тела. Она продолжает издавать недовольные звуки, занимаясь своими делами, и тогда я помогаю ей снова надеть покрывало и еще раз глажу ее по волосам, чтобы дать ей понять, что я здесь ради нее. Она моя пара. Такие вещи не ниже моего достоинства.

Когда мы снова входим в основную часть человеческого улья, у нее урчит в животе. Она бросает на меня еще один извиняющийся взгляд, и я глажу ее по щеке. «Если ты голодна, я могу найти добычу».

Вместо этого она указывает на мертвого человека, который лежит на полу неподалеку.

Она… хочет съесть это? Я удивлен, потому что она очень придирчива к еде, которую я ей приношу, и все же она хочет съесть это? Я с любопытством делаю приглашающий жест. Я и раньше ел людей, но есть вещи, которые намного вкуснее. И… даже дракони не едят других дракони.

Ее щеки краснеют еще сильнее, и она яростно трясет головой. Значит, он не еда. Требуется еще несколько мгновений жестикуляции и более торопливо бормочущих слов, прежде чем я понимаю, что она хочет, чтобы он убрался из улья.

Ах. Она собирается свить здесь гнездо, пусть и временно. Я подозреваю, что это из -за ее травм, потому что это место не кажется мне прекрасным гнездышком, но я сделаю, как она просит. Я касаюсь ее подбородка, чтобы дать ей понять, что я понимаю и избавляюсь от двух половинок существа. Из него вытекают органы и темно -красная кровь, когда я это делаю, и я подбираю их по ходу дела, потому что подозреваю, что они ей тоже здесь не понадобятся. Конечно же, ее лицо бледнеет, и она отворачивается.

Такая нежная , моя пара.

Когда я возвращаюсь, она накрывает пятна крови кусками ткани. Определенно гнездится. Это радует меня, потому что я хочу, чтобы у нее был дом рядом со мной. Мне нравится, что она планирует остаться со мной. Это хорошо.

Это очень хорошо.

Гнездящаяся самка означает, что она скоро захочет спариваться.