«Прощай, Маугли!» со стихами-зонгами Аркадия Гурвича – спектакль странный и очень талантливый – ставили Костя Райкин и Андрей Дрознин. «Маугли» во многом обогнал время. Я нигде не видел ничего подобного – таким истовым был способ существования в предлагаемых обстоятельствах.

«Прощай, Маугли!» – это, наверное, единственный спектакль в моей жизни, который мне пришлось посмотреть два раза подряд. Случилось это во время наших гастролей в Венгрии, в городе Дебрецен, где производят, наверное, процентов двадцать мировых запасов фуа-гра и где гуси растят свою печенку. Так вот там, по окончании спектакля «Прощай, Маугли!», ко мне подошли люди и попросили: «Господин Олег Табаков! Пожалуйста, сыграйте еще раз!» У меня даже мысли не мелькнуло, чтобы ответить человеку «Да иди ты! Ну зачем второй раз играть то же самое!» Я подумал: «Не-ет, это, наверное, один раз в жизни такое». Зрители не уходили. Ни один человек. Сидели минут пятнадцать, пока я опрашивал своих, так сказать, «детей». И студийцы сыграли для венгров еще раз.

Единственная запись «Маугли» осталась на телевизионной студии города Дебрецена. На родине возможности фиксировать студенческие спектакли на пленку не было.

Вообще, по легенде, в старом русском театре, если у актера удачно получался монолог, его надо было повторить. Кланяться полагалось после каждого акта, а иногда и после хорошо сыгранной сцены кланялись. Так проявлялось уважение к публике.

Успех, обрушившийся на Подвал, где показывались студенческие спектакли, давал нам важнейшее ощущение того, что все, что мы делали, было не зря. Что вся эта студия живет не зря. Успех был доказательством наших надежд и усилий. Подтверждением, что мы живы и состоялись.

Спектакль «Прощай, Маугли!» не имел аналогов. Это как бозон Хиггса, открытый физиками-ядерщиками в 2012 году. Я думаю, что беды, несчастья и трагедии, воспоследовавшие вслед за этим с некоторыми нашими студийцами, очень похожи на то, как Икар, приблизившийся к Солнцу, достиг высшей точки возможного, но воск растаял, и он упал на землю…

Они, будем говорить так, во многом сами от себя этого не ожидали. Я иногда ловил, как девчонки смотрели на пластавшегося, почти парящего над полом Андрейку Смолякова или Ваську Мищенко, взбегающего на полтора метра вверх по стене…

Конечно, в значительной степени я объясняю это тем, как мы любили своих учеников. И эта любовь, видимо, давала им силы, которые трудно с чем-то сравнить…