Следующий, 1968 год был ознаменован для меня как долгожданным событием, так и весьма тяжелым испытанием.

Меня пригласили сыграть роль Хлестакова за границей, в Праге. Прага тогда была удивительным городом. Театральная жизнь столицы маленькой Чехословакии была одной из самых значительных и интересных в Европе того времени, наряду с английской, польской, русской. В пражских театрах одновременно работали режиссеры Альфред Радок и Отомар Крейча, художники Ладислав Выходил и Йозеф Свобода. Короче говоря, «театральная Мекка», как называли Москву 20-х годов. В Чехословакии того времени произошел настоящий культурный взрыв, а местные таланты разъехались по всему миру.

Приглашение поступило от театра под названием «Чиногерны клуб». Условие – подготовиться за неделю. Когда я прилетел в Прагу, оказалось, что в один из дней этой недели труппа уезжает в Остраву на выездной спектакль. Таким образом, в моем распоряжении оставалось не семь дней, а шесть. Спешка объяснялась тем, что предыдущий исполнитель роли Хлестакова, врач по образованию, игравший вполне успешно, остался жить в Англии, и театру необходимо было произвести быструю замену.

Художником спектакля был Либош Груза, режиссером – Гонза Качер, много снимавшийся киноактер, один из знаменитых актеров – участников Пражской весны, известный наряду с Верой Хитиловой, Милошем Форманом, Иржи Менцелем и ставший сенатором после «бархатной революции».

При чтении пьесы мне, кажется, удалось произвести впечатление на своих коллег. С этого момента началась моя гипертоническая болезнь – видимо, стресс был настолько силен. Артисты долго аплодировали мне, когда мы закончили читать, но с головкой уже что-то произошло. Мы прорепетировали шесть дней, а потом я целый месяц играл этот спектакль практически ежедневно. Квинтэссенция рецензий в одной из газет была таковой: «Олег Табаков вместе с Моцартом может сказать: „Мои пражане меня понимают“». Так обо мне еще не писали… Это был действительно самый большой театральный успех в моей жизни. Когда я уходил с подмостков, играл такую безмолвную сцену прощания с домом, гладил сцену, плакал… Сцена длилась примерно минуты две, и примерно столько же длились аплодисменты, когда я уходил. И вообще было удивительно, что зрители понимали меня, русскоязычного, быстрее, чем чешских актеров.

О чем был Хлестаков? Может быть, о самой главной болезни века… Вы хотите видеть меня таким? Пожалуйста! Могу быть левым, могу быть правым, могу быть центристом, могу быть талантливым, могу быть бездарным, могу быть нежным, могу быть жестоким… Откуда это у меня? Откуда? Это все из жизни.

Как-то в июне мы с Ефремовым были приглашены на прием в честь дня рождения королевы Елизаветы. Обилие клубники, черешни и отравляющих алкогольных веществ сыграло свою роль: Олег ринулся в бой так смело и так активно, что я не мог его ни удержать, ни уберечь, а дамы, которые пели мне комплименты на три или четыре голоса, повышая тесситуру своих партий, довели меня до того, что я, махнув рукой на все и предав своего друга и учителя Олега Николаевича Ефремова, пошел получать порции своей славы, становясь на глазах своих изумленных почитателей умнее и талантливее, чем был на самом деле.

Память об этом приеме и была серьезной помощью в моем осознании, как говорят медики, этиологии и патогенеза течения той самой болезни века, которую воплощал собою Хлестаков.

Мы отыграли в Праге почти тридцать спектаклей. При прощании посол СССР в Чехословакии Степан Васильевич Червоненко сказал: «Спасибо, дорогой Олег, ты увозишь с собой медицинское оборудование для шести городских поликлиник». Так что не только к славе отечества, но и к приумножению финансов Госконцерта закончилась эта поездка.

О постановке «Ревизора» в Праге писали не только пражские газеты, но и европейские: французские, немецкие, итальянские. Писали, писали, писали… Готовился проект мирового турне этого спектакля…

Но за февралем приходит август, а в августе танки были введены в Золотую Прагу. Естественно, затея мирового турне накрылась медным тазом, и наступили совсем другие времена.

Осенью 1968 года я попал в больницу. Из Чехословакии мне пришли две посылки: подарки, которые я делал своим друзьям в Праге. Как форма протеста против того, что происходило у них в стране. Как ни страшно мне тогда было, прямо из больницы я послал телеграмму Брежневу, протестуя против ввода войск в Чехословакию. Не один я решился тогда на подобное: и Евтушенко, и Вознесенский, и Окуджава, и многие другие выражали свое несогласие.

Мне было больно и обидно, когда мне вернули подарки. Но, с другой стороны, я понимал и всю паскудность того, что делал Советский Союз в отношении Чехословакии. Может быть, самое кошмарное во всей этой истории то, что спустя три месяца, когда в ноябре 1968 года раздавали ордена, и Евтушенко, и мне, и другим людям дали по ордену «Знак Почета». Так нам отомстили за выражение протеста. Власть была не только мощной и изобретательной, она была, так сказать, макиавеллиевской по дальновидности и непредсказуемости своих ходов. Кому было интересно, давали мы телеграммы им, не давали… Много бы я дал, чтобы иметь силы вернуть эту каинову печать, но нет, на это была кишка тонка. Позже, знакомясь с некоторыми записями Сперанского, наставника Александра I, я обнаружил, что это давно принятый на вооружение дьявольский ход власти. Попробуй отмойся. «Это же наш талантливый советский парень. Вот только что орденочек получил. Видали?»

Мое награждение орденом «Знак Почета» вызвало неадекватную реакцию в театре «Современник»; кто-то отнесся к этому иронически, кто-то саркастически, кому-то это просто не давало жить долгое время. Это был первый орден в истории театра – до того люди получали только медали. Весь ужас заключался в том, что театр меня к этой награде не представлял. Что породило довольно большую растерянность и гнев у руководства, поскольку всем известно, как составляются списки награждаемых, как заполняются анкеты, как они утверждаются профсоюзной и партийной организациями, дирекцией, потом все это отправляется в райком, из райкома – в горком профсоюза, а потом в горком партии, в ЦК профсоюза, в отдел культуры ЦК… И вся эта длинная цепь инстанций была заменена одним только росчерком пера. Теперь-то я знаю, что мою фамилию просто внесла в список Алла Михайлова, сотрудница отдела культуры ЦК. Я помню гневную растерянность Олега Николаевича Ефремова, когда я отпрашивался у него для получения этого ордена с репетиции…

Самому факту награждения я не придал большого значения. Но преамбула получения ордена дала мне много пищи для изучения науки о людях и истории собственной страны.

Впоследствии и комсомол, и государство достаточно регулярно одаривали меня различными наградами. На самом деле я к власти никогда не был близок. Мои отношения с ней всегда шли по касательной. В большинстве случаев это было связано с проблемами «Современника». Больше всего мне приходилось ходить к первому секретарю Московского горкома партии Виктору Васильевичу Гришину, человеку, сыгравшему в восьмидесятом году роковую роль в моей жизни. Я ходил к нему по поводам совсем не личным. То Спесивцев согрешил с какой-то своей ученицей и ему надо было сочетаться с ней ранним браком, а мы с Ефремовым шли объяснять, что работа у артистов такая нервная. То Галину Борисовну Волчек надо было «пробивать» на должность главного режиссера.

Та власть была сильно изощренной во зле. Однако и мы сильно изощрялись по ее поводу. Как-то одна моя поклонница очень разволновалась, что мне никак не дают звание народного артиста СССР. А один актер, не буду называть его имя, сказал: «И правильно, язык за зубами держать надо».

В августе шестьдесят восьмого вместе с танками в Прагу вернулся и советский дипкорпус и другие компетентные организации, которые должны были продолжать насаждать и утверждать дружбу между творческими объединениями и отдельными творческими особями двух все еще братских стран. Для чего в Чехословакию посылался некий культурный десант, рекрутируемый отнюдь не на добровольных началах. Невод, забрасываемый в среду советской творческой интеллигенции, довольно быстро приближался ко мне. Но я каждый раз исхитрялся скрываться или довольно ловко проделывать дырки в ячейках этой сети. А между тем в тенета попадалась «рыба» все более и более крупная: Дмитрий Дмитриевич Шостакович, Сергей Юрский, другие известные деятели культуры. И вот наконец очередь дошла и до меня: меня просто, что называется, приперли к стенке в 1974 году. Я понял, что бежать некуда, и выдвинул устроителям намечающейся культурной акции следующее условие моей будущей поездки в Чехословакию: собрать всех тех актеров театра «Чиногерны клуб», с которыми я играл шесть лет назад, в шестьдесят восьмом. Моя хитрость заключалась в том, что я заведомо знал, что мое условие невыполнимо. И вот почему. Один из актеров, Павел Ландовски, игравший городничего Сквозник-Дмухановского, уже давно работал в венском Бургтеатре, находясь за пределами революционной Чехословакии в совершенно «контрреволюционной» Австрии. Я был уверен, что Ландовски им заполучить не удастся и мне никуда ехать не придется.

К тому времени чехословацкие власти сумели развалить замечательную театральную жизнь, расцветшую было в Праге. Людей отлучали от театра и заставляли работать либо автослесарями, либо мойщиками машин, либо сторожами… Да и сам Александр Дубчек, первый секретарь ЦК КПЧ, один из инициаторов и руководителей «процесса реформ» в Чехословакии, в 1970 году уже был исключен из партии и работал техником на лесосеке. Вот что делали с людьми и более высокого общественного положения, что же тогда говорить об актерах… Им не давали играть, попросту заставляя голодать.

Но, несмотря на очевидность разрушений, постигших театральный мир Чехословакии, КПЧ удалось-таки собрать всех актеров состава 1968 года. О чем и был поставлен в известность ваш покорный слуга. Мне ничего не оставалось, как начинать собирать чемоданы.

Понимая, что прошлого уже не воскресить, я запасся двумя большими банками икры, взял два ящика водки и поехал. Репетировали. А в день спектакля, на котором все уже было «не то» – и труба пониже, и дым пожиже – прежнего народу было все-таки много. Среди зрителей собралось много «контрреволюционеров»: Павел Когоут, Ярослав Востры, Алена Востры, драматург и режиссер Ладислав Смочек и многие другие хорошо мне знакомые люди.

После спектакля – банкет: люди выпивают и закусывают, а я с ужасом вижу, как «контрреволюционер» Павел Когоут целуется с «революционеркой» Иржиной Шворцевой, которая к тому времени была председателем союза артистов Чехословакии. Впрочем, подобным занимались не только они, а практически все гости. Головушка моя и от алкоголя, и от увиденного пошла кругом, но позже мне объяснили, что это удивительное явление детерминируется чешским языком и называется вполне литературным глаголом швейковать, то есть плутовать, путать карты.

Отшвейковали банкет, и началась мучительная неделя спектаклей, когда я понимал, что все уже не то, а отступать некуда. Но жизнь шла своим чередом, мы играли, а в свободное время ели-пили и развлекали друг друга, как могли. За неделю через мой гостиничный номер прошло довольно много людей, рассказывавших мне о мере маразма, установленной цензурой по приказу КПЧ в театральном цехе после «победы революции».

Одной из главных фигур тогдашней КПЧ, помимо генерального секретаря Густава Гусака, был Васил Биляк, просоветски настроенный партийный деятель родом с закарпатской Украины. Один из моих коллег, хулиган и шутник Павел Ландовски, взял и придумал подарить мне ни больше ни меньше как копию диплома Васила Биляка – второго лица партии КПЧ, выданного ему давным-давно и тихо висевшего в краеведческом музее одной из чешских областей. Из написанного в дипломе следовало, что Биляк в таком-то году получил квалификацию «портного без права шить пиджаки». Естественно, компетентные органы Чехословакии не могли не отреагировать на утечку подобной информации. Накануне моего отъезда ими был устроен маленький налет на мой номер «с целью ограбления», после чего я недосчитался бритвы «Браун», двух галстуков и биляковского диплома. Утром того дня, когда я должен был улетать домой, меня пригласили в ЦК КПЧ к заведующему отделом культуры ЦК партии Миллеру, или, как его еще называли между собой, «Обермиллеру». Этот человек небольшого роста и плотноватого телосложения народу был известен тем, что подрабатывал написанием порнографических романов. Один из его шедевров, кажется, назывался «Марианна в бане».

Справедливости ради надо заметить, что при нашей беседе присутствовал один из секретарей КПЧ и советник посланника советского посольства по фамилии Прасолов, человек образованный, по-моему, даже доктор наук и профессор. И вот эти два партийных человека стали приставать ко мне, дескать, расскажи, ну какое у тебя впечатление о чешском театре, ну вот что ты думаешь, ну вот что бы нам такое еще сделать, чтобы еще лучше жилось чешским театральным деятелям… А сами все подливают мне этой своей самогонки. Но у меня есть способность пить крепкие напитки, не пьянея. И я довольно удачно уходил от ответов на вопросы верных партийцев, вдаваясь в детали корпоративной актерской солидарности, доброжелательства чешских зрителей, комфортности моего проживания и прелестей национальной кухни.

Понимая, что наткнулись на нечто непробиваемое, партийные мужи пошли на крайность. Миллер метнулся к книжным стеллажам, дернул несколько корешков, стеллажи отвернулись, оказавшись небольшой дверкой в стене. За дверкой находился кран, куда Миллер поднес большой кувшин и залил туда… пиво. Когда меня заставили выпить еще и два литра холодного чешского пива, крыша моя все-таки не удержалась и съехала: я стал рубить правду-матку так, что у присутствующего при этом советника посланника глаза, что называется, вылезали из орбит…

Через несколько часов я оказался сидящим в самолете компании «Аэрофлот» рядом с инструктором отдела ЦК, но уже нашей, родной, советской партии, Сергеем Апостоловым. Апостолов был человеком компанейским, мы с ним опять-таки выпили и быстро разговорились. Тогда я и ему рассказал о моем возмущении и досаде от того, как руководят культурной жизнью партийные функционеры Чехословакии. На что Апостолов мне отвечал: «Конечно-конечно, Олег Павлович, приходите к Василию Филимоновичу Шауре, заведующему отделом культуры ЦК партии Советского Союза, а также к Михаилу Васильевичу Зимянину, секретарю по идеологии» и т. д. Но как только я сошел с трапа самолета в Москве, меня тут же встретили и сообщили, что меня срочно посылают в город Дели, членом жюри на кинофестиваль. Времени до самолета в Дели оставалось мало, и ЦК КПСС я не посетил.

В Дели я был отправлен вместе в фильмом «Свой среди чужих, чужой среди своих» – способствовать получению награды для этого фильма. Я опять был снабжен большим количеством икры и водки, но успеха не снискал и премии для фильма не добыл.

Зато познакомился с Индирой Ганди и другими знаменитыми людьми того времени. На том кинофестивале я впервые встретился с замечательным индийским режиссером Сатьяджитом Реем, с живым классиком американского кино Фрэнком Капрой, с прекрасным, интеллигентным и талантливым Кшиштофом Занусси, с которым товариществую до сих пор…

В Дели я очень хорошо провел время и даже побывал на приеме у Раджа Капура. В холле дома, где проходил прием, стояли два огромных слона, сделанных из жженого сахара. Оба слона держали хоботами, как бы намереваясь сожрать, две большие банки с русской черной икрой, из чего я заключил, что Радж Капур – человек не только хороших актерских, но и неплохих имущественных возможностей. Что и подтвердилось, когда я зашел дальше, за слонов. За богатым столом было выпито так много, что меня даже смогли заставить петь под оркестр некую русскую песню. Но какую конкретно – «Шумел камыш», «Подмосковные вечера» или «Гимн демократической молодежи» – не помню…

Вернувшись на родину не то чтобы на щите, но и не со щитом, в Москве я стал заниматься своими обычными делами. И вдруг – звонок. Звонили из одной партийной организации: «Знаете, Олег Павлович… вот тут ВЧ-грамма пришла на имя Леонида Ильича Брежнева от члена политбюро ЦК КПЧ Васила Биляка, где говорится, что во время командировки в Чехословакии вы встречались с выбывшими из рядов КПЧ контрреволюционерами…» Далее был перечислен ряд «контрреволюционеров», с которыми я действительно встречался в Праге.

Не могу сказать, что московские партийцы горели желанием наказать меня: кому приятно, если из другого государства указывают, что и как надо делать с известным артистом, нарушившим партийную дисциплину в братском государстве. Но моих ровесников из отдела культуры ЦК все больше и больше припирали к стенке: дескать, давайте, принимайте меры к Табакову. Тянулись эти прения несколько месяцев.

Но вот однажды, во время съемок на «Мосфильме», меня опять позвали к телефону, и голос совершенно испуганного и взволнованного Пети Щербакова, в то время секретаря партийной организации театра «Современник», сказал, что вечером нас с ним ждут в Бауманском райкоме партии. Съемки кончились довольно поздно, и я, как был, прямо со студии заявился на бюро райкома, одетый в джинсовый костюм, явно не соответствовавший серьезности официального мероприятия. Туда-то уже все пришли в костюмах и галстуках: бедный Петя Щербаков с белым лицом, заместитель начальника управления культуры исполкома Моссовета Михаил Сергеевич Шкодин, замминистра культуры по международным делам Владимир Попов и многие другие. Петя дал мне прочесть проект решения бюро райкома партии Бауманского района, по которому мне грозил «строгий выговор с занесением в личное дело». При Сталине после такого «диагноза» человека просто увозили в фургоне с надписью «Хлеб» или «Молоко».

Стою, жду, понимаю, что каким-то образом происходящее со мной должно отразиться и на театре «Современник», где я пятый год являюсь директором.

И вот в зале заседаний начался так называемый «спектакль».

Должен заметить, что Бауманский райком партии был на особом счету: в этом центральном райкоме столицы на учете состоял сам Леонид Ильич Брежнев, не говоря обо всем аппарате ЦК. В глазах собравшихся это было чрезвычайно важным обстоятельством.

Первый секретарь Бауманского райкома партии Валентин Николаевич Макеев был человеком очень добрым, хорошо относящимся и ко мне, и к «Современнику». Он вел заседание. Изложил суть письма Васила Биляка, а потом спросил: «Что нам делать, товарищи?» – и вопросительно посмотрел на членов бюро райкома. А те, повинуясь «классовому чувству» и незамутненному движению души, начали рьяно клеймить еретика. Вначале выступила передовица – ткачиха, героиня труда, потом генерал – начальник военной академии, а затем, сорвавшись с цепи, вся эта вдохновенная свора попыталась вырвать клочки из моих бедер и низа живота.

В подобных случаях я внутренне собираюсь. И до того момента, как может упасть моя «заслонка», у меня есть много сил, чтобы не обращать внимания на происходящее рядом.

Когда уже четвертый по счету выступающий намеревался в праведном гневе высказать все, что как с вероотступником со мной полагалось сделать, со своего места вдруг поднялся Макеев и произнес: «Но с другой стороны, товарищи, русский художник – человек противоречивый. Вспомните Федора Ивановича Шаляпина…» Все участники «представления» застыли в немой сцене. До смерти не забуду глаз присутствовавших: «Да что ж ты, гад, сразу-то не предупредил, как оно повернется…»

Все кончилось тем, что мне объявили обыкновенный выговор без занесения в личное дело. Но о нем довольно быстро забыли. Партия не захотела ссориться с известным артистом.

Завершая главу о Чехии, скажу, что мои культурные связи с этой замечательной страной не только не оборвались, а напротив, развились и упрочились. Я уже не один год преподаю актерское мастерство в Чешской академии искусств. А недавно я получил следующее письмо:

Уважаемый Олег!

Ничего не поделаешь, твоя популярность в Праге никак не падает. На днях ко мне обратился экзекутивный директор «Театра на Виноградах» Томаш Тепфер. Он очень хотел бы договориться с тобой о твоем участии в качестве автора постановки в их театре русской классической пьесы по твоему выбору. Полагается, что для совместной работы лучше всего подошли бы месяцы май-июнь или сентябрь-октябрь 2013 года, когда погода благоприятная и тебе можно будет совместить работу с отдыхом в Карловых Варах. Он готов прилететь с завлитом в Москву, но удобнее провести предварительные переговоры во время твоей поездки в Чехию. В любом случае я готов оказать содействие в этом благородном деле.