Глаз видит только то, что ум готов понять.
Где-то в возрасте одного года, когда мы переходим от ползущего состояния к прямохождению, пространство нашего действия существенно расширяется. Наш мозг словно бы ждёт этого момента – едва мы оказываемся на «своих двоих», как вдруг сумасшедшим образом ускоряется нейрогенез.
На изображении, хотя и в несколько схематичной форме (эти работы были проведены ещё в 50–60-х годах ХХ века), представлена динамика роста нейронных окончаний у новорождённого и младенца одного, шести месяцев, а также двух и четырёх лет (см. рис. 6).
Рис. 6. Динамика роста нервных окончаний нейронов головного мозга ребёнка в зависимости от возраста
В течение первого года разрозненные нейроны словно бы ощупывают друг друга, а в год начинается буквально взрывной рост дендритных отростков. Будто бы проснулась огромная агентурная сеть, пребывавшая до сих пор в подполье! Но в конспирологии здесь нет нужды.
• Во-первых, сама возросшая физическая активность ребёнка обеспечивает этот нейрогенез за счёт нейротропного фактора, связанного с двигательной активностью (и во взрослом возрасте после спортивных занятий у нас также улучшается наша способность к интеллектуальной работе и запоминанию).
• Во-вторых, ребёнок получает огромный новый опыт, связанный с обретённым навыком перемещения «на своих двоих»: он не только больше двигается, но и до большего количества объектов может дотянуться. Его жизненная среда оказывается куда более разнообразной в сравнении с кроваткой и манежем.
• В-третьих, этот спонтанный рост нейронных отростков, по сути, лишён какой-то цели. Мозг просто создаёт нейронную сетку для обработки большего числа раздражителей, а там что будет нужно, тем мы и воспользуемся. Поэтому в год-два ребёнок пробует всё, что можно и нельзя. Всё тут же отправляется на анализ – тактильный-осязательный, проприоцептивный, вкусовой, обонятельный, динамический и т. д.
Нейроны ребёнка не знают, какие связи из тех, что вот так спонтанно возникли, среагируют на реальность. Поэтому они создаются с огромным запасом, клетки связываются друг с другом во множестве случайных комбинаций.
В возрасте трёх лет начнётся обратный процесс – прореживания нейронных связей. Те из них, что не были востребованы окружающей средой, подвергнутся «синаптическому прунингу»[38], [39].
Таким образом, мы видим невероятное преобразование мозга ребёнка, он постоянно меняется. Но следовательно, и реальность, в которой живёт ребёнок, – это калейдоскоп впечатлений.
У нас нет ощущений, переживаний или даже мыслей, которые бы не производились конкретными нейронными ансамблями. И любое психическое состояние – это активизация какого-то из них.
Можно сказать, что наша «осознанность» – это что-то вроде электромагнитного поля, которое возникает, когда есть электричество. Если же нейроны безмолвствуют, нет и этого поля, и соответствующего переживания на субъективном уровне.
Остаётся только удивляться тому, как ребёнок вообще способен сохранить хоть какое-то здравомыслие в мире, который на протяжении первых его трёх лет множество раз до неузнаваемости меняется.
Одно из моих любимых высказываний нашего выдающегося физиолога Алексея Алексеевича Ухтомского звучит так: «Мир таков, каковы мои доминанты».
Может показаться, что профессор Ухтомский лишь повторяет мысль, высказанную до него Артуром Шопенгауэром. Но у великого философа нет той грандиозной, откровенно говоря, связи между «мной» и «моим миром», о которой прямо говорит физиолог.
Думаю, что значительная часть моих читателей разделяет общую идею о том, что есть некий «объективный мир». Но то, как мы его воспринимаем, каким мы его видим, каков он для нас, – это наша собственная, индивидуальная версия «объективного мира».
Это вполне логично. В противном случае был бы невозможен знаменитый «скандал в философии», о котором с печалью говорит Иммануил Кант. В самом деле, за тысячелетия философия не создала ни одной сколько-нибудь серьёзной доктрины, которую разделяли бы все философы.
Вроде бы мир один, а у каждого своя картина этого мира. Это трагично, ведь значит, мы совершенно одиноки.
Вы видите закат, он кажется вам удивительно прекрасным, но вы не можете разделить это своё знание ни с кем другим. Да, он может сказать, что «закат неплох», но это будет его ощущение, а не ваше. Вы можете поделиться знанием, но не опытом.
Что же добавляет к этой большой «маленькой трагедии» физиолог Ухтомский? Он говорит нечто большее и, честно говоря, куда более трагическое.
Дело не в том, утверждает он, что каждый из нас воспринимает мир по-разному, а в том, что мы вообще не воспринимаем, мы создаём наш мир. Каждый из нас буквально по своему образу и подобию создаёт свой мир – вот о чём говорит физиолог.
И сейчас этому есть дополнительное основание. Профессор ряда университетов – Калифорнийского в Лос-Анджелесе, Массачусетского технологического института, Ирвинского и др. – Дональд Хоффман провёл множество удивительных экспериментов и, будучи эволюционным психологом, пришёл к точно такому же выводу[40].
Хоффман показал, что эволюция, вопреки нашим представлениям, не является вопросом «развития», как мы его понимаем – мол, всё развивается от примитивного к сложному, от «плохого» к «хорошему» и т. д.
Эволюция, резонно утверждает Д. Хоффман, вовсе не устремлена к некой истине, не пытается создать тот способ познания мира, который был бы «правильным», «идеальным», единственно «верным». Нет, она просто обеспечивает организмам приспособленность в соответствии с их биологическими потребностями.
Профессор Хоффман в своей знаменитой лекции на TED шутит: «Мы провели тысячи эволюционных тестов со множеством разных случайно выбранных сред. Некоторые организмы видели всю реальность, другие – только часть, а иные не видели ничего. Как думаете, кто выиграл? Не хочется вас огорчать, но почти во всех тестах – организмы, которые не видели никакой реальности, но были нацелены на приспособленность».
То есть мир для нас мог бы быть совершенно другим в нашем восприятии – возможно, без времени и пространства, света и звука, запахов и вкуса, – и это ничего бы для нас не изменило. Мы бы даже не поняли, что что-то не так. И не исключено, что мы бы чувствовали себя лучше.
Трудно принять это на психологическом уровне, но правда в том, что реальность никак не зависит от наблюдателя – как яблоня не зависит от яблока. И даже в большей степени.
Это проблема наблюдателя, что он что-то воспринимает, а что-то нет, что-то «укладывается» у него в голове, а что-то вызывает ощущение парадокса или противоречия. Реальность тут ни при чём.
Стоит нам хотя бы на миг забыть о том, что мы с вами «Венец Творения», и перестать тянуть на себя одеяло гипотетической исключительности, как сразу становится очевидно: наша модель мира – хоть по общим для всех людей показателям, хоть по индивидуальным каждого из нас – не имеет никакого отношения к подлинной реальности.
Довольно тонкий нюанс, но представьте…
В одном случае мы собираем некий натюрморт и просим двух художников его нам нарисовать. В другом случае мы берём два набора одного и того же игрушечного конструктора наподобие какого-нибудь «Лего» и даём его двум разным людям, не уточняя при этом задание. Так что первый, например, создаёт из элементов этого конструктора коня, а второй – строит букву «А».
Вроде бы и в том, и в другом случае один набор исходных данных:
• но в случае натюрморта речь идёт об одном и том же мире – о натюрморте, который лишь изображён по-разному;
• в случае же эксперимента с конструктором – каждый из его участников собирает что-то принципиально своё (кроме коня или буквы этим «нечто» может быть вообще что угодно).
Да, два наших художника могут поспорить о мире, но мы точно уверены, что они спорят об одном и том же «натюрморте». Но о чём спорить тем, кто создал свою реальность в соответствии со своим личным намерением, в соответствии со своими потребностями? Их вообще ничего не объединяет! Вот уж воистину одиночество.
Впрочем, пока нам один год, едва став на ноги, мы не осознаём этого – мы, к сожалению, даже не помним, каким мы тогда воспринимали наш мир. Известно только, что наш мозг, работая по принципу обучения глубоких нейронных сетей, построил какое-то, в достаточной степени функциональное представление о нём.
Да, у любого человеческого мозга есть определённые базовые настройки, как у любого животного – кто-то видит мир монохромным, а кто-то цветным, у кого-то всего три базовых цвета, а у кого-то больше того.
То есть у нас есть определённый, как я говорю, опираясь на работы моего выдающегося учителя Льва Марковича Веккера, какой-то специфический «способ существования» – время, пространство, модальность и интенсивность[41].
Но это только способ. Вы можете плыть кролем или брассом, движимые течением или, например, по-собачьи. Но можете и как рыба, или как корабль, или как подводная лодка – всё это разные способы плыть. Способ сам по себе не так важен: если вам удобно, то этого достаточно.
Нам сейчас это трудно понять, ведь мы буквально прошиты логикой языка, который мы использовали в общении с другими людьми, выучивших нас этому трюку.
Язык – это, по сути, знаковая сетка, которая обозначает явления, важные для соответствующей социальной группы. В нашем языке есть только те слова, которые зачем-то в нашем обществе используются, несут на себе какую-то определённую функциональную нагрузку.
Например, нас обучили определённым цветам – помните детские игры с классификацией разных предметов по цвету или пирамидки из цветных бубликов? Наш мозг научился именно этим цветам, ведь нас на них буквально дрессировали – учили находить и называть.
Представители других культур видят другую цветовую гамму. Например, в английском нет слова «голубой» (есть «светло-синий»), а потому оттенки синего такой мозг считывает хуже[42]. То есть если бы нас не нашпиговали соответствующими словами, то мы бы плохо идентифицировали те цвета, которые сейчас видим с предельной отчётливостью.
Или другой пример: нас учили числам, и мы научились воспринимать предметы в их количестве. Но представьте себе, что нас бы учили, например, не считать объекты, а видеть объём, который они занимают в пространстве.
Поверьте, мир, который предстал бы перед нами в этом случае (воспроизводился бы внутри нашего мозга как зрительный образ), выглядел бы для нас совершенно иначе. Но мы обучены числом, и потому другой способ моделирования мира нам недоступен, мы даже представить себе не можем, как бы это «выглядело».
А ведь ещё каких-то несколько тысяч лет назад люди и знать не знали ничего про цифры. И неужто вы думаете, что, заходя в пещеру, они наблюдали там определённое число своих сородичей, а не какую-то «массу»?..
Впрочем, «прошивка» языком нашего мозга пока только начинается. Играя со взрослыми «в слова», мы даже не понимали, что происходит. А происходило вот что: наш мозг, его нейронная сетка обучалась каким-то образом реагировать на поведение других людей, приспособляться к нему.
ЦЕНТРАЛЬНЫЕ АНАЛИЗАТОРЫ
Мы привычно думаем, что видим глазами, слышим ушами, ощущаем пальцами. На самом деле это, конечно, не так.
Всё, что мы воспринимаем, – это образы, которые создаёт наш мозг, то есть вся воспринимаемая нами реальность – это своего рода галлюцинация. Да, по мотивам, так сказать, реальных внешних сигналов, но с рядом оговорок…
Во-первых, мы ограничены нашими органами чувств и их чувствительностью – то есть определённым спектром по интенсивности сигнала – видимым, слышимым и т. д. Несравненно большие объёмы информации о внешнем мире мы игнорируем – и более того, зачастую даже не представляем, какую именно.
То, что мы воспринимаем, – это то, к чему мы были подготовлены эволюцией, чтобы обеспечить ограниченный набор потребностей. Но реальность, конечно, несравненно богаче. Сложно даже представить, сколь малую её часть мы можем воспринять, даже с учётом всех наших современных методов исследования.
Во-вторых, рецепторы, выглядывающие за пределы нашего с вами тела и воспринимающие состояние дел внутри него, – это просто особый тип нервных клеток.
Их особенность – в способности преобразовывать те или иные воздействия. Например, соприкосновение с фотоном (то есть различные аналоговые сигналы) – в нервный импульс, то есть, по сути, в цифровую форму.
В-третьих, значительная часть коры головного мозга предназначена вовсе не для «думания» в привычном для нас смысле этого слова. Нет, она занимается именно созданием образа внешнего мира – создаёт в соответствии со своими биологическими настройками мир света, звука, запаха, тактильных ощущений.
Эти области коры и называются «центральными анализаторами»: зрительный анализатор – она же зрительная кора; или слуховой анализатор – он же слуховая кора и т. п. (см. рис. 7). И результат их работы – теперь внимание! – это то, что мы проецируем вовне.
То есть зримые образы – это не то, что вы видите перед собой, а то, что сделал ваш мозг и спроецировал как зрительные образы на экран реальности. «Каков он на самом деле?» – вопрос, лишённый всякого смысла. Никто не знает. А то, что принимаем за «облик» мира, – это наша с вами грёза, сон наяву.
В-четвёртых, многие наши чувства оцениваются мозгом совсем уж как-то по-своему – то есть измеряют одно, а образ создают совершенно про другое.
Рис. 7. Зона распределения центральных корковых анализаторов по поверхности больших полушарий мозга
Если фотон, влетевший в клетку сетчатки глаза, пробудит в нас какой-то зрительный образ, то вроде бы всё логично. Но вот, например, «болевых рецепторов» у нас нет, хотя все мы её с вами чувствуем (как правило, благодаря рецепторам давления или при растяжении). Так что «чувство боли» – это чистой воды результат работы мозга, химера.
В-пятых, наш мозг обладает способностью проецировать внутренние образы, которые он создаёт, во внешний мир вообще безотносительно к реальному положению дел.
Так, истинные галлюцинации при интоксикации (как, например, у участников экспериментов Станислава Грофа или у пациента с «белой горячкой») или псевдогаллюцинации у шизофреников – всё это, если угодно, «дополненная реальность». Дополненная нашим мозгом.
Да и наши сны – особенно у тех, кто может похвастаться их реалистичностью и красочностью, – это тоже лишь внутренняя проекция из себя вовне.