- Что видел?

- Веру. Они мне поверили и были напуганы. До смерти перепуганы этой мыслью.

Утреннее солнце тщетно пыталось пробиться сквозь густой туман и дым, висевшие в небе, словно сгущенный жир. Вдалеке гремело. Стрекотал пулемет; несмотря на ужасы, которые они оба пережили, ужасы, что делали зверства войны почти тривиальными, сражения продолжались. Война не остановилась. Она даже не замедлилась.

Боуэс затянулся сигаретой, почесал шею, где его укусила вошь.

- Я слышал это раньше, знаешь. Этот зубной скрежет. За последний год или около того... я слышал его в тихие ночи в ничейной земле. Скрежет и скрежет.

Стаббс не признался, слышал ли он. Он сжал губы в тонкую белую линию, вспоминая последний взгляд на Пигги.

- Что, черт возьми, это такое, сержант-майор?

Боуэс откашлялся.

- Гули. Это гули.

- Гули, - повторил Стаббс, пробуя слово на вкус и находя его неприятным. - Гули.

Боуэс мрачно кивнул.

- Да, видишь ли, я служил в полку Китченера в Северном Судане в 97-м и 98-м. Мы сражались с махдистами зубами и когтями в Омдурмане и Хартуме. К нам были прикомандированы египетские силы. Хорошие ребята, но суеверные, - Боуэс облизнул губы, сплюнул песок в воздух. - Отличные солдаты, в основном, но скованные веками традиций. Были места в холмах, куда они просто не ходили. У нас с ними были чертовы проблемы. Старые могильники, куда они не ступали ночью, говорили, что они прокляты, населены духами. Гули, говорили они.

- Да, тогда я впервые узнал о гулях. Как они выбираются из своих черных нор среди старых, рушащихся гробниц. Молодой египтянин рассказал мне все. Сказал, что гули обитают в древних склепах, живут среди гниения и костей, питаются ими. Что есть места в Ираке, Персии, даже в Судане и Египте, пустынные тропы, куда не ступит ни один здравомыслящий человек. Там живут гули. Он сказал, что если я окажусь в пустыне, в каком-нибудь одиноком и заброшенном месте, и из ночи, из песков и ветра ко мне придет ребенок и назовет меня по имени, я должен немедленно его застрелить. И бежать со всех ног. Потому что они как крысы, человеческие крысы. Где один, там десятки.

Стаббс сказал, что верит. Каждому безумному слову. Потому что он видел. Видел.

- Почему они здесь? Это же не Персия или что-то в этом роде.

- Но тела, парень, столько тел повсюду. Столько... еды для них, - Боуэс пожал плечами. - Может, они всегда искали войны. Искали мусор, который они производят.

Оба молчали какое-то время. Они сидели, курили, слушали гул войны, вдыхали ее вонь, видели ее разрушения, думая о худших вещах. О существах, крадущихся по ночам. О тех, что питаются плотью и костями. Маленьких существах, похожих на детей, но не детях, а темной и извращенной тайне древности.

- Капитан, как я сказал, свалил все на меня, - повторил Боуэс.

- И?

- У меня есть пара идей, где они могут прятаться, где их логово. Но мне нужны несколько крепких парней. Людей, не боящихся стрелять в тех, кто притворяется детьми. Знаешь таких?

Стаббс ухмыльнулся.

6

Сержант-майор попросил добровольцев.

- Для особой миссии, - сказал он.

Тех, кто вызвался, он не мог использовать - люди, обезумевшие от войны, готовые на все. И в итоге в рейдовой группе остались только Боуэс и Стаббс, чего было явно недостаточно.

Капитан знал об их операции и направил их к дальним траншеям, где располагалась батарея траншейных минометов в заброшенном лабиринте окопов. Это было унылое и забытое место. Стаббс и Боуэс пробирались через грязь и наконец нашли его.

Они увидели сильно укрепленный блиндаж и несколько изможденных солдат, возившихся с минометными трубами и плитами. Двое других сидели у пулемета Льюиса на парапете. Это была изможденная, тощая команда.

Один солдат, рядовой, одетый в лохмотья, направил на них "Энфилд", пока не увидел нашивки Боуэса. Тогда он вытянулся по стойке смирно.

- Сэр! Простите, сэр! - крикнул он, его лицо было покрыто язвами и грязью. Его военная выправка выглядела почти смешно в таких обстоятельствах. - Лейтенант внутри, сэр!

Стаббс заметил крест, нарисованный над входом, но не стал комментировать. Устало он и сержант-майор спустились по скрипучим ступеням.

Внутри была маленькая вырытая комната, стены обложены мешками с песком, потолок из грубых балок. Семь или восемь человек валялись на земляном полу, лежали на ящиках из-под боеприпасов или кучах заплесневелых одеял. Воняло табачным дымом, телами и ромом. На стенах висели религиозные картинки.

У маленького стола с ящиком вместо стула сидел лейтенант с бородатым лицом и широко раскрытыми глазами, похожими на открытые раны. Он встал и ответил на салют Боуэса и Стаббса.

- Господа, рад, что вы пришли. Добровольцы, да? Особая миссия, говорите? Да, посыльный был здесь час назад и все рассказал. Отлично-отлично, - в его левой руке были зажаты четки. Из бесцветных губ торчала обгоревшая трубка. Он пытался ее зажечь, не замечая, что табак в ней отсутствует. - Ребята, - сказал он, повернувшись к валяющимся солдатам. - Есть ли у нас сегодня добровольцы? Нет? Да? Что скажете, парни, а?

Солдаты тупо смотрели на Стаббса и Боуэса, не желая иметь с ними ничего общего. Они молча курили, передавали бутылку джина, ели консервированное печенье. Их лица были мертвы, лишены эмоций, бесцветные маски, вылепленные войной. Трудно было сказать, девятнадцать им или сорок.

Наконец один, с лицом, изуродованным шрапнелью, сказал:

- Какую миссию вы имеете в виду? Что-то чертовски опасное, надеюсь.

- Мы... - Боуэс вздохнул, затем быстро втянул воздух, не зная, как подступиться к теме. - Есть группа... существ, которые обирают мертвых. Мы собираемся их выследить, разобраться с ними.

- Скрежещущие, - сказал кто-то.

Лейтенант, расхаживая взад-вперед, сказал:

- Скрежещущие? А? Что это такое? - oн отвернулся и начал говорить со своим столом. - Надеюсь, у них есть свой табак. Проклятое дело...

- Там, по ночам, - сказал другой. - Их слышно.

Стаббс шагнул вперед.

- Немцы? Гансы? Это вас беспокоит, приятель? - сказал он без особой уверенности.

Человек, худой как рельс, почесался и уставился в пустоту.

- Есть вещи хуже немцев... те, что жрут и грызут. Те, что скрежещут. Те, что ползают и крадутся. Там, - он ткнул белым пальцем в сторону двери, - те, что ползают, крадутся и скрежещут. Те, что голодны, да. По ночам... мы слышим, как они скребут по мешкам с песком. Поэтому мы прячемся здесь. Они шепчут твое имя...

Лейтенант все еще пытался зажечь трубку.

- Проклятая штука, - сказал он, качая головой. - Табак не горит. Сырой, должно быть.

Стаббс понял, что человек безнадежно безумен, и не обратил на него внимания.

- Верно. Мы собираемся их вычистить. Крысоловы и истребители. Это мы, милый. За пенни или за фунт? Или ты предпочитаешь прятаться здесь? Рано или поздно они ведь доберутся, правда? Голодные, как черти.

Один из солдат обхватил себя руками. Другой начал хныкать.

Человек с изуродованным лицом встал и раздавил сигарету каблуком.

- Хватит с меня этого дерьма. Меня зовут Киган, сержант Киган. Пора убрать этот бардак, - oн посмотрел на двух человек, прислоненных к стене. - Чалмерс? Крамбли? Что скажете?

Они шагнули вперед.

- Лучше стоять и умереть, - сказал Чалмерс, - чем сидеть и плакать.

Стаббс похлопал их по плечам и вывел наружу. Боуэс повернулся к лейтенанту и отсалютовал. Он хотел что-то сказать. Хоть что-нибудь. Но слова не шли.

Он повернулся и ушел.

Позади он слышал бормотание лейтенанта:

- Говорю тебе, эта трубка - сущий мерзавец, правда ведь? Ну да ладно, вкус пламени ее быстро проучит, - oн вновь принялся ее раскуривать. - А? Лучше?.. Нет, по-прежнему упрямится, озорник. Ну что ж. Передай мои наилучшие генералу. Скажи, пусть заглянет на чашку чая. Да... Скажи, будет очень кстати. Не посчитаешь за дерзость, если я попрошу еще табаку? А? Что ты сказал?

К тому времени Боуэс уже не слышал его. Он был благодарен за вонь войны. Вонь безумия в блиндаже была куда хуже.

7

Гуськом они прошли через еще одно выжженное и почерневшее кладбище деревьев.

У них были винтовки "Энфилд" и револьверы "Уэбли". Пояса с гранатами. Фонари болтались на ремнях. Траншейные ножи наточены, штыки нацеплены. Киган нес пулемет Льюиса, его люди были нагружены магазинами для него.

- Вот что нам нужно, так это одна из тех жидкостных огнеметных штук, - говорил Киган Стаббсу, пока они шли по изрытому ландшафту. - Видал такие, приятель? Черт возьми, какое они устраивают шоу! Видел, как немцы использовали такую штуку под Ипром. Они надевают на спину баки с бензином, соединенные с этими шлангами. "Фламменверфер", так они их зовут. Видел, как немцы атаковали наш дзот, эти шланги плевались языками пламени на двадцать, тридцать футов. Залили наши позиции. Зажарили всех до хрустящей корочки. И, Господи, этот запах в воздухе - как мясо, жаренное на вертеле. Огромные масляные облака дыма.

- Что вы сделали? - спросил Стаббс.

- Целились в баки. Бум! Облако огня - и нет больше немцев!

Земля была холмистой, разорванной, блестела, как смазанная жиром. Шел дождь, и туман поднимался из рваной бурой почвы. Были склоны, поросшие деревьями, превращенные в огромные завалы от обстрелов. И, конечно, еще тела - некоторые обглоданы до скелетов, другие свежие и раздутые. Стаббс увидел руку, торчащую из грязи, словно просящую ее вытащить. Они видели немецкий труп, на котором кормились две грязные, облезлые кошки. Они ободрали большую часть мяса с лица, отрывая его сырыми кусками и глотая.

Крамбли сказал:

- Разрешите пристрелить этих ублюдков.

- Отказано, - сказал Боуэс.

У них была задача, сказал он всем. Крысы? Кошки? Здесь были штуки и похуже. Последнее, что им нужно, - это наткнуться на немецкий патруль.

- Сегодня мы можем ничего не найти, парни, - продолжил он. - И, может, часть меня надеется, что так и будет. Но если найдем... если найдем, мы должны быть готовы, ясно? - oн специально остановил их, чувствуя, что они близко. Раздал сигареты. Пинта рома пошла по кругу. - Сегодня вы можете увидеть нечто, парни. И они могут быть хитрыми, умными. Они могут выглядеть как люди, может, как дети... но, черт возьми, они не люди, понятно? Эти твари... они злобные... вы для них просто добыча. Помните это. Они не человечнее кусков ходячего мяса. Неважно, как они выглядят, как себя ведут. Увидите их - стреляйте на поражение. Понятно? Потому что, если не сделаете этого, Бог нам в помощь. Мы никогда не вернемся домой.

Это было достаточно ясно, и они пошли дальше, пробираясь через разоренный, изувеченный пейзаж.

Стаббс думал о туннелях.

И союзники, и немцы вырыли мили туннелей в грязи Фландрии. Многие были заброшены. Многие - нет. Другие обрушились. Суть в том, что местность была изрыта, как соты. И что могло быть лучше для этих маленьких ужасов, чем бесконечные проходы? Эти норы могли увести их куда угодно. На поля сражений, в могильники и обратно в их логова. Идеально. Он сам видел, как они поднимались из воды, чтобы забрать Пигги. Похоже, они прекрасно справлялись в затопленной, темной черноте.

Это была мысль.

Примерно через полчаса они вышли на заброшенную, заросшую сорняками дорогу и пошли по ней. Деревья здесь были черные и безлистные, опутанные туманом, но сейчас была осень, и это не удивляло. Это было от смены сезонов, а не от войны. Ветер гнал мертвые листья под ноги и закручивал их в вихри на пустынных, угрюмых полях. Встречались редкие воронки, но тел не было. Костей тоже немного, и те - обесцвеченные, изгрызенные.

Но никто не решился это комментировать.

Через десять минут Киган сказал:

- Ага, взгляните-ка на это.

Все посмотрели. Скелет в грязных лохмотьях был зажат между стволом раскидистого дуба и несколькими ветвями, в пятнадцати футах над землей. Его челюсти были раскрыты, словно в крике. Что-то свило гнездо в клетке ребер. Оттуда, где они стояли, не было видно ни ран, ни переломов, ни следов пуль или обугливания.

- Как думаете, что его достало? - спросил Чалмерс.

Но все как-то знали, что это была не война.

- Может, он умер от голода, - предположил Стаббс. - Может, прятался. Может, он так боялся чего-то, что не спустился.

Они шли по дороге еще минут двадцать, и вот она появилась.

Заброшенная деревня.

Она раскинулась на холмах - маленькие дома и рушащиеся кирпичные лавки, мрачная игла церковного шпиля возвышалась над всем. Мощеная булыжником дорога вилась через нее, но, как и дорога к ней, была захвачена сорняками и дикими травами. Это место могло быть чем угодно, но только не уютным. Над крышами и накренившимися стенами висела ощутимая пелена ужаса. Темные, безжизненные окна взирали на солдат с пустотой, в которой чудилось нечто недосказанное. Что бы ни пряталось в этой пыльной тишине - оно предпочитало оставаться в тени.

- Что случилось? - спросил Крамбли. - Они просто взяли и ушли? Это война? Так, что ли?

Чалмерс покачал головой.

- Война не подходила к этому проклятому месту и на милю. Дело не в этом.

И это было так. Все это знали.

В деревне витало дурное предчувствие - зловещее, будто зараженное изнутри ощущение, от которого хотелось обернуться через плечо. В неподвижном воздухе застыла странная, ядовитая гниль - не та, что поднимается над полями сражений, но нечто иное, глубже, извращеннее. Это зловоние было как болезнь: злокачественное, разлагающее, чуждое самому понятию жизни. Даже тени казались неправильными. Их было слишком много или слишком мало. И тишина... такая глубокая тишина. Ни одна птица не пела. Ни шороха, ни вздоха - леса, черной стеной подступавшие со всех сторон, затаили дыхание. Повисла тишина - не просто мертвая, но смертельная, насыщенная ощущением скрытого ожидания, чьего-то холодного, пристального взгляда. Это была атмосфера моргов и склепов: тишина, в которой смерть еще не ушла, но уже не скрывается.