Одним из атрибутов эллинистической монархии было наличие профессиональной, хорошо организованной армии. Как справедливо отметил П. Левек, «… в те периоды, когда потребность в солдатах становилась особенно острой, связанный с полисной системой гражданский набор уже не мог удовлетворить нужды государства. Поэтому эллинистические монархи были вынуждены прибегать к услугам наемников, следуя практике, восходящей к IV в. до н. э.»[663].

Видимо, изначально армия Эпира состояла из ополчений отдельных племен[664], собиравшихся в целях обороны от внешней опасности. Если мы вспомним раннюю историю Эпира, то говорить об этом можно с большой долей вероятности по той причине, что эпироты практически не вели завоевательных войн. Для обороны же было достаточно и гражданского ополчения.

При Пирре положение должно было измениться решительным образом. Многочисленные войны вдали от Эпира потребовали перехода от гражданского ополчения к боеспособной «профессиональной» армии.

Приступая к исследованию армии и военного искусства Пирра, мы столкнулись с парадоксальной ситуацией: все ученые, отмечая выдающийся полководческий талант Пирра, практически ни единым словом не обмолвились о его армии. В качестве исключения можно назвать разве что статью Ю. Н. Белкина, которая, однако, носит научно-популярной характер[665].

Пирр придавал большое значение обучению солдат владению оружием и тактике боя. По всей видимости, этим делом он не гнушался заниматься лично. Обращение Пирра к некоему лицу, набиравшему для него солдат: «Ты выбирай рослых, а я их сделаю храбрыми» (Front. Strat., IV, 1, 3), — говорит о многом. Даже своих детей он воспитывал прежде всего как храбрых воинов, готовя их к будущим сражениям. Когда один из сыновей Пирра спросил его, кому из них он оставит царство, царь ответил: «Тому из вас, у кого будет самый острый меч» (Plut. Pyrrh., 9).

Та армия (особенно 20 тыс. человек пехоты), которую Пирр повел за собой в Италию, несомненно, должна было включать и наемников. Наиболее показательным в этом отношении является перечисление различных воинских подразделений армии Пирра, которое дается рядом античных авторов в связи с битвой при Аускуле (Polyb., XVIII, 28, 10; Dion. Hal. Ant. Rom., XX, 1; Front., II, 3, 21).

Трудно определить, кто из них именно сражался в качестве ополченцев, а кто как наемники. К первым, очевидно, следует отнести отряды молоссов, феспротов, хаонов и амбракиотов. В войске Пирра находилась наемная пехота из Этолии, Акарнании и Афамании[666]. Каков был статус македонской тяжелой пехоты и фессалийской конницы, предоставленных Пирру на два года Птолемеем Керавном, не совсем понятно. Кажется более вероятным, что они служили за деньги. Судя по всему, после прибытия на италийскую землю армия Пирра полностью приобрела наемный «профессиональный» характер и оставалась таковой вплоть до гибели царя.

Набирал ли Пирр наемников после своей высадки в Италии, мы не знаем, но известно, что он был поддержан тарентинскими гражданами, наемниками и союзниками[667]. Между тем косвенным свидетельством наличия наемников в армии Пирра может служить тот факт, что он постоянно нуждался в деньгах для выплат своим воинам. Катастрофическая нехватка средств, необходимых для оплаты наемников, сопровождавшая все военные кампании эпирота, толкала его на экстренные и порой очень непопулярные меры (похищение сокровищ из храма Прозерпины в Локрах, разграбление македонских городов, обременительные подати, наложенные на города Сицилии, и т. д.).

Переходя к характеристике тех видов войск, которые имелись в армии Пирра, начнем с конницы. Можно согласиться с мнением Ю. Н. Белкина, что «роль конницы в эпирской армии была столь же велика, как и в македонской»[668]. Кавалерия эпиротов походила на кавалерию македонян, она действовала как атакующая сила, а также охраняла царя, когда он сражался верхом[669]. Известно, что Пирр, отправляясь на Запад, имел в своей армии 3 тыс. всадников, что в пропорциональном соотношении с количеством пехоты составляет вполне достаточную цифру. При этом не совсем понятны слова Ю. Н. Белкина, заявляющего, что «неизвестно, где Пирр набирал контингенты для своей кавалерии»[670]. На этот счет источники дают вполне конкретные ответы.

Во-первых, в войске Пирра находилась известная своими боевыми качествами фессалийская конница. По-видимому, она в числе других подразделений была предоставлена Пирру Птолемеем Керавном.

Во-вторых, у Плутарха мы находим упоминание о «молосской коннице» (Plut. Pyrrh., 30: … ). Именно с ней Пирр обрушился на спартанский отряд Эвалка и разгромил его, узнав о смерти своего сына Птолемея. По всей вероятности, этот отряд служил в качестве личной гвардии царя. В кавалерии сражались и друзья царя, которые всегда находились рядом с ним[671]. Во время италийской кампании в составе конницы Пирра зафиксирована агема — отборный кавалерийский отряд (Dion. Hal. Ant. Rom., XX, 1, 4).

Определяющая роль кавалерии в эпирской армии, по словам Ю. Н. Белкина, подчеркивается тем, что «сам Пирр во всех сражениях предстает в качестве кавалерийского командира, лично возглавляющего атаки конницы на решающих участках боя»[672].

Также весьма большое значение в войске Пирра имела пехота. Ее подразделения отличались разнообразием, и, видимо, каждое из них использовалось для решения конкретных оперативных задач. Например, в армии Пирра находились так называемые «хаонские логады» (Plut. Pyrrh., 28: … ) — отборный отряд из отличавшегося своей воинственностью племени хаонов. Во время штурма Спарты этот отряд во главе с сыном Пирра Птолемеем был (наряду с наемниками-кельтами) брошен для прорыва через спартанские повозки, вкопанные в землю (Plut. Pyrrh., 28).

Еще одним подразделением пехоты являлись щитоносцы-гипасписты (), о которых упоминает Плутарх (Plut. Pyrrh., 24). По предположению Н. Хэммонда, гипасписты находились под командой самого царя, когда он сражался пешим[673].

Вместе с тем самую важную роль в пехоте Пирра, по нашему мнению, играла македонская фаланга. Часть македонян попала в войско Пирра от Птолемея Керавна, но не исключено, что другая часть служила Пирру в качестве наемников. Думается, что в македонском обществе в период войн диадохов и эпигонов сложился слой «солдат удачи», постоянный заработок которым приносили многочисленные войны. В большинстве своем это были одни и те же люди, многие из которых были лично известны Пирру. Характерный эпизод мы находим у Плутарха: после того как македонская фаланга Антигона Гоната уклонилась от боя с Пирром, эпирский царь, «простерши к ним руку, стал поименно окликать всех подряд начальников, и старших, и младших, чем побудил пехоту Антигона перейти на его сторону» (Plut. Pyrrh., 26)[674].

Фаланга в армии Пирра, в отличие от македонской фаланги в армиях последних Антигонидов, отличалась подвижностью и мобильностью (как фаланга Александра Великого). Единственным недостатком фаланги было то, что результативность ее действий зависела от рельефа местности. Зажатая в неблагоприятной местности у Аускула фаланга эпирского царя понесла тяжелые потери, и лишь полководческое искусство Пирра помогло тогда всему войску вырваться на равнину, что привело к победе.

Именно тяжелая пехота, построенная в фалангу, решила исход сражений при Гераклее и Аускуле, причем в обоих случаях во главе ее находился Пирр, который лично вел своих воинов в бой. Тяжелый урон римским легионерам нанесли македонские сариссы, которыми по традиции были вооружены фалангиты и против которых безуспешно сражались римляне, о чем пишет Плутарх (Plut. Pyrrh., 21).

В армии Пирра присутствовала и легковооруженная пехота. Известно, что в войске, отправившемся на Запад, находились 2 тыс. лучников и 500 пращников (Plut. Pyrrh., 15). К сожалению, мы не имеем точной информации, как легковооруженные войска использовались Пирром, но можно предположить, что их роль была ограничена и не выходила за рамки традиционной в данном случае тактики эллинистической эпохи. Так, при Аускуле, атакуя противника, Пирр расставил метателей дротиков и лучников между слонами.

В период эллинизма все большее значение в боевых действиях начинают играть слоны. В древности наиболее ценились индийские слоны. На этот счет сохранилось интересное указание Квинта Курция Руфа: «Индийские слоны сильнее тех, которых приручают в Африке; их силе соответствует и величина» (Curt., VIII, 9, 17).

Еще в юности, находясь при дворе Антигона Одноглазого и его сына Деметрия, Пирр мог наблюдать эффективность использования слонов. В битве при Ипсе в 301 г. до н. э. он, должно быть, видел, как Селевк с помощью вовремя брошенных в бой слонов смог отсечь оторвавшуюся от основных сил конницу Деметрия, а затем и разгромить ее[675].

Юстин сообщает о том, что Пирр, отправляясь в Италию, кроме разнообразной помощи от эллинистических монархов, получил и 20 слонов от Птолемея Керавна (Just., XVII, 2, 13). Согласно же Павсанию, слоны попали к Пирру после битвы с Деметрием (Paus., I, 12, 4). Но, по-видимому, здесь есть какая-то путаница. Естественно, что своих слонов до экспедиции в Италию у Пирра еще не было, а Птолемею Керавну они достались, судя по всему, после убийства им Селевка.

Переправа слонов длинным морским путем представляла определенные сложности, однако их уже умели преодолевать: незадолго до описываемых событий подобную проблему успешно решил Птолемей, переправив слонов по Красному морю[676]. Пирру удалось успешно переправить всех слонов в Италию. Появление слонов произвело на тарентинцев глубокое впечатление. Была даже отчеканена серия монет с изображением маленького индийского слона, что символизировало прибытие Пирра, а чуть ниже был изображен наездник на дельфине[677]. Поскольку эпоним города Тарас считался сыном Посейдона и изображался на гербе города сидящим на дельфине, то намек на подобную легенду на монете мог символизировать союз тарентинцев и Пирра[678].

Первое знакомство римлян с доселе неизвестными им животными произошло в битве при Гераклее, когда в решающий момент сражения Пирр бросил в бой слонов, что навело ужас на вражескую конницу и привело к ее паническому бегству.

Многие современные историки обратили внимание на то, что при Гераклее слоны, вопреки обычной практике эллинистического времени, не были расположены в первой линии как ударная сила. Объяснение этому факту В. Юдейх пытался найти в неблагоприятных условиях местности, которые якобы не позволили Пирру использовать слонов в первый день битвы[679].

Свои недоумения и сомнения по поводу описанного использования слонов в битве высказывал и Г. Дельбрюк. «Нельзя подыскать никакого основания к оставлению слонов в тылу. Ведь в противном случае Пирр добровольно обрекал бы свою пехоту на тяжелые потери: вместо того, чтобы сначала смести римскую конницу своими слонами и затем ударить с флангов на римскую пехоту, он предоставил фаланге семь раз чередоваться с римскими легионами в бегстве и преследовании»[680]. Кроме того, Г. Дельбрюком высказывалась мысль о невозможности выдвижения слонов против пехоты.

Между тем с подобными утверждениями едва ли стоит согласиться. Пирр, первый раз встретившись на поле боя с доселе неизвестным противником, был не в состоянии реально представлять его силу. Поэтому напрашиваются три возможных объяснения его поведения.

Во-первых, Пирр мог рассчитывать справиться с римлянами с помощью одной фаланги, а в случае неудачного развития сражения ошеломить противника слонами.

Во-вторых, эпирский царь, будучи прекрасно знаком с различными вариантами использования слонов в эллинистическом мире, мог сознательно подготовить римлянам своеобразный сюрприз. Внезапное появление слонов в самый разгар битвы, когда, казалось, враг уже торжествовал победу, должно было привести (и привело!) к перелому в ходе сражения. При этом нужно согласиться с мнением О. Гамбургера о том, что использование слонов для завершающего удара было своеобразием тактики Пирра в сражениях с римлянами[681]. К тому же применение неизвестных римлянам животных было способно произвести и определенный психологический эффект. Как справедливо заметил У. фон Хассель, решение Пирра использовать слонов сопоставимо с тем эффектом, который произвело появление танков на немецких солдат в ходе I Мировой войны[682].

В-третьих, в юности Пирр наблюдал сражения, в которых с разных сторон участвовало до сотни слонов (достаточно вспомнить, что одно время в армии Селевка I насчитывалось до 450 этих животных!). Поэтому, имея столь незначительное количество слонов (20 животных к моменту переправы в Италию), эпирский царь мог и не рассматривать их в качестве решающей силы на поле боя.

Как бы там ни было, но применение слонов в первой битве с римлянами имело грандиозный успех, причем, как отметил Г. Скаллард, «ни один слон не был ранен и не нарушил боевого порядка»[683]. Вместе с тем Зонара приводит любопытную деталь: у слонов на спинах размещались башни, в которых сидели воины. Часть римлян была поражена стрелами и копьями находящихся в этих башнях воинов Пирра, другая же часть была просто растоптана слонами или была ранена их бивнями (Zon., VIII, 3).

В битве при Аускуле Пирр тоже не сразу ввел слонов в бой. По утвердившемуся в историографии суждению, эта битва продолжалась два дня[684], и лишь на второй день царь применил слонов. Римляне, наученные горьким опытом сражения при Гераклее, предприняли ряд мер с целью нейтрализации этих грозных животных. Довольно подробное описание этих приготовлений мы находим в сочинениях Дионисия Галикарнасского и Зонары. Так, Зонара пишет о том, что римляне в качестве средства против слонов использовали окованные железом багры, размещенные на повозках и вытянутые по всем направлениям. Кроме того, против слонов предполагалось использовать огонь и различные метательные снаряды (Zon., VII, 6). Согласно Дионисию, для борьбы со слонами римляне подготовили 3 тыс. повозок, на которых были размещены вращающиеся в разные стороны багры и балки, на концах которых находились трезубцы и железные косы. Было приготовлено также большое количество факелов, обмазанных смолой, которые при приближении слонов намечалось зажечь и далее осыпать ими животных ударами по мордам и туловищам (Dion. Hal. Ant. Rom., XX, 7).

Насколько эффективными оказались эти приготовления? К сожалению, имеющиеся в нашем распоряжении свидетельства античной исторической традиции из-за своей тенденциозности не позволяют в полной мере ответить на данный вопрос. И все-таки ясно одно: несмотря на то что римляне теперь нанесли слонам определенный урон, противостоять животным они оказались не в силах и на этот раз.

Каковой же была дальнейшая судьба слонов Пирра? Переправившись на Сицилию, Пирр взял их с собой. Использование слонов на Сицилии, — а об этом недвусмысленно сообщает Диодор (XXII, 10, 2), — видимо, диктовалось той тактикой, которую предложили карфагеняне эпирскому царю: они укрывались в своих укрепленных пунктах и не вступали с эпиротом в открытые сражения. Следовательно, слоны могли применяться в атаках на эти крепости. И все же надо признать, что каких-либо достоверных известий об использовании Пирром слонов на Сицилии мы не имеем.

Как уже говорилось, в битве при Беневенте слонам было суждено сыграть роковую роль теперь в отношении Пирра. Согласно Плутарху, чтобы овладеть высотами вокруг Беневента, Пирр предпринял обходной марш, в котором участвовали и самые свирепые из его слонов (Plut. Pyrrh., 25). А. Санти, однако, полагал, что из-за сложного рельефа местности и ограниченности во времени участие слонов в данном переходе было маловероятным[685]. С подобной точкой зрения был согласен и П. Левек, по мнению которого трудно представить, чтобы по тем козьим тропкам, по которым с трудом шли гоплиты, могли бы двигаться и слоны[686]. Эти сомнения, впрочем, попытался развеять Г. Скаллард. При этом он ссылался на то, что в 1944 г. партия из 45 слонов была переправлена по крутой горной дороге из Бирмы в Ассам[687]. На наш взгляд, при том «нестандартном» использовании слонов, которое практиковал Пирр, попытка провести их в обход перед битвой при Беневенте вполне могла иметь место.

Античная традиция сохранила рассказ о том, что во время сражения маленький слоненок, находившейся рядом с самкой, был ранен копьем в голову и, пронзительно визжа от боли, бросился назад. Услышав этот визг, слониха поспешила на помощь своему детенышу, произведя переполох в боевых порядках эпиротов (Dion. Hal. Ant. Rom., XX, 12, 14; Flor., I, 13, 12; Zon., VIII, 6).

С рассказом о слоненке некоторые исследователи связывают изображение на блюде из Капены, хранящемся ныне в музее Виллы Джулия[688]. На блюде изображен индийский слон с башней на спине и бегущий сзади слоненок. У слона длинные бивни, которые характерны для индийских слонов, но здесь художник мог изобразить самца, не зная, что таких бивней самка не имеет.

По сообщениям источников, после битвы при Беневенте римляне захватили 8 слонов (еще 2 были убиты). В 275 г. до н. э. Курий во время своего триумфа продемонстрировал этих слонов римлянам, большинство которых тогда их впервые и увидело (Plin. N. H., VIII, 16). Согласно Евтропию, в триумфе участвовали 4 слона (Eutrop., II, 14, 3), что позволяет предположить, что остальные 4 умерли от ран.

Вместе с тем некоторые ученые, в частности К. Ю. Белох, на основании фразы Плиния, что «Метелл… который первым во время первой Пунической войны провел в триумфе слонов» (Plin. N. H., VII, 139: Metellus… qui primus elephantos ex primo Punico bello duxit in triumpho), выразили сомнение такого рода: если Метелл был «первым», кто провел слонов в триумфе, следовательно, им не мог быть Курий. Однако, думается, подобная интерпретация не совсем точна: «primus» тут означает скорее «первый во время первой Пунической войны», нежели «первый в истории».

В более позднюю эпоху появился еще ряд анекдотов о слонах, в том числе и о слонах Пирра. К примеру, Элиан, рассказывая о том, что слон труслив, как безрогий баран, и визжит, как свинья, сообщает, что римляне обратили в бегство слонов Пирра и одержали славную победу (Ael. De nat. animal., I, 38). Постепенно родилось суждение, что слоны могут быть обращены в бегство маленькими животными (Plut. De sollert. animal., 32; Quest. conviv., II, 7, 3; Plin. N. H., VIII, 27), которое было резюмировано Сенекой: «Свиной визг наводит страх на слонов» (Sen. De ira, II, 11, 5).

Потеряв своих слонов в Италии, Пирр, впрочем, отнюдь не отказался от использования этих животных в дальнейшем. По возвращении на Балканы в одном из столкновений с войском Антигона Гоната эпирот захватил ок. 20 слонов. К началу же похода Пирра на Пелопоннес в армии царя их было 24 (Plut. Pyrrh., 26).

Последние упоминания о слонах Пирра мы находим при описании штурма эпирским царем Аргоса в 272 г. до н. э. Животные тогда были не просто брошены на штурм городских укреплений, но была предпринята попытка их использования на городских улицах. При проведении эпиротами слонов через ворота выяснилось, что они в них не проходят, и воины Пирра были вынуждены сначала снимать, а затем снова надевать башни на спины животных, что отняло очень много времени.

В темноте, на узких улочках города применение слонов не дало того эффекта, который достигался при их использовании в полевых условиях. В самый разгар сражения на улицах Аргоса самый большой слон был смертельно ранен и, упав у ворот, преградил путь к отступлению. Другой слон, которого звали Никон, в поисках своего упавшего раненого погонщика побежал, опрокидывая как эпиротов, так и их противников. Найдя труп погонщика, Никон поднял его с помощью хобота и бивней и, взбесившись, повернул назад, валя наземь и убивая без разбора всех, кто попадался ему на пути (Plut. Pyrrh., 33).

Эти события надолго сохранились в памяти жителей Аргоса. Когда примерно спустя 400 лет город посетил Павсаний, он увидел на рыночной площади не только святилище Деметры, в котором якобы были захоронены останки Пирра (над дверью храма висел щит царя), но и изображение слонов на памятнике, установленном на том месте, где было сожжено тело великого полководца (Paus., II, 21, 4).

Едва ли стоит порицать Пирра (как это делает Г. Скаллард[689]) за то, что он решился на рискованный эксперимент — использовать слонов в битве на улицах города. Именно так, методом проб и ошибок, развивалось военное искусство в античную эпоху, и вклад в него Пирра нельзя не признать выдающимся. Как теоретик, Пирр оставил после себя труды по военному делу, в которых вопросы применения слонов в бою, без сомнения, должны были занимать особое место.

Ю. Н. Белкин выделяет четыре главные отличительные черты армии Пирра:

— она была регулярной, чем выгодно отличалась от полисных милиционно-наемных войск;

— уровень боеспособности эпирских фалангитов был значительно выше условного среднегреческого уровня;

— вооружение, организация и тактика эпирской пехоты в целом соответствовали македонскому образцу;

— тяжелая конница имела такое же большое значение, как и в македонской армии[690].

Из вышеперечисленных черт безоговорочно можно принять лишь первую. Действительно, созданная и хорошо обученная армия Пирра носила регулярный характер и превосходила по своему качеству гражданские ополчения греческих государств. Вместе с тем говорить об эпиротских фалангитах едва ли корректно, ибо, как свидетельствуют источники, в армии Пирра находилась именно фаланга македонян, предоставленная ему Птолемеем Керавном. Конечно, у Пирра были подразделения эпиротской тяжелой пехоты, но это были не фалангиты. По этой же причине мы не можем принять и третью из указанных черт, поскольку своей фаланги у Пирра не было. Что же касается последней черты, то источники точно не сообщают, какая конница, тяжелая или легкая, преобладала в армии эпирота. Однако фессалийская конница, имевшаяся у Пирра, определенно была тяжелой в силу военных традиций фессалийцев.

Говоря о военном искусстве эпирского царя, надо отметить, что каждое сражение тщательно планировалось царем. До нас дошла любопытная информация о том, что для моделирования боевых ситуаций Пирр использовал камешки на столе (Donat. ad Terent. Eunuch. Act., 4 sc. 7)[691].

Римляне всегда гордились своими военными лагерями. Но мало кому известно, что метод сооружения лагерей они переняли у Пирра. После битвы при Беневенте, когда римляне захватили лагерь царя, они ознакомились с его расположением и затем полностью переняли методику возведения подобного рода строений. Суть ее заключалась в том, что все войско охватывалось одним общим укрепленным валом; между тем до того римляне устраивали лагеря по когортам в виде как бы отдельных сооружений (Front. Strat., IV, 1, 14).

Армия Пирра была немногочисленной, но хорошо обученной и подготовленной. Поэтому при общей численности в 20 тыс. чел. потеря 3–4 тыс. воинов считалась чуть ли не катастрофой. Ярким свидетельством этого и является известная фраза Пирра: «Еще одна такая победа, и мы полностью погибнем», которую он бросил после победы, обернувшейся тяжелыми потерями. Дело в том, что, непрерывно находясь в походах и ведя постоянные войны, восполнить подобные потери было неимоверно тяжело. Ведь для обучения и тренировки солдат требовалось немалое время, которого у Пирра часто не было. Чтобы хоть как-то восполнить эти потери, приходилось набирать рекрутов в чужих землях и спешно их обучать, вооружая незнакомым оружием и располагая своих опытных ветеранов в боевом строю вместе с малообученными новичками (Polyb., XVIII, 28, 10). Все это побуждало Пирра к бережному отношению к каждому солдату. Как справедливо указал Э. Бикерман, в эпоху эллинизма, когда сражения велись наемными армиями, цена каждого воина была достаточно высока[692]. Поэтому не раз можно было наблюдать, как, опасаясь больших человеческих жертв при штурме различных укреплений, Пирр, рискуя пошатнуть свой высокий авторитет полководца, вынужден был отводить войска.

Что до правовых аспектов взаимоотношений Пирра с его армией, то весьма показательной в этой связи является надпись, где говорится о пожертвовании царем после победы при Гераклее части добычи Зевсу Додонскому (SGDI, № 1368 = Ditt. Syll.,³ № 392; текст надписи и ее перевод см. выше). Характерно, что в данном посвящении Пирр, эпироты и тарентинцы обозначены как три отдельные и равноправные силы (при этом разделение четко фиксируется союзом ). Интересную параллель при этом проводил В. Отто в своей рецензии на книгу по эпирской истории, написанную К. Клоцшем. Упомянутую надпись из Додоны В. Отто сравнивал с посвятительной надписью, сделанной на Делосе царем Антигоном III Досоном в честь победы в битве при Селассии в 222 г. до н. э., в которой упоминаются «царь Антигон… македоняне и (их) союзники» (IG, XI, 4, № 1097 = Ditt. Syll.,³ № 518: )[693]. И здесь мы наблюдаем дважды повторяющийся союз , который как бы связывает три относительно самостоятельные силы. В случае посвящения Пирра после битвы при Гераклее это — царь, эпироты и тарентинцы.

Военное дело было предметом особого интереса Пирра. Он был настолько увлечен им, что с течением времени эпирского царя начали рассматривать как великого кондотьера, неспособного жить без войны, которая даже якобы стала его главной целью в жизни (Enn. Ann., VII, 180; Plut. Pyrrh., 13). В подтверждение подобной мысли Плутарх упоминает случай, когда, отвечая на заданный на пиру кем-то из присутствующих вопрос, какой из флейтистов ему нравится, Пирр ответил: «Полководец Полиперхонт, ибо царю пристойно знать и рассуждать только о ратном искусстве» (Plut. Pyrrh., 8; пер. С. А. Ошерова).

Полководческий авторитет Пирра в древности был непререкаем, причем слава выдающегося стратега тянулась за ним через века. Хорошо знавший Пирра Антигон Гонат, который впоследствии стал его противником в борьбе за Македонию, на вопрос о том, кого он считает величайшим полководцем, ответил: «Пирра, если он доживет до старости» (Plut. Pyrrh., 8).

В свою очередь Аппиан и Плутарх рассказывают об известной беседе Ганнибала со Сципионом Африканским, в которой карфагенянин на вопрос Сципиона, кого он считает величайшим полководцем, ответил, что на первое место он ставит Александра Великого, потому что тот разгромил полчища варваров и дошел до самых далеких стран; на второе — Пирра, потому что тот первым начал сооружать военные лагеря; себя же Ганнибал поставил лишь на третье место (Αpp. Syr., 35–36; Plut. Pyrrh., 8). Несколько иначе этот рассказ звучит у Тита Ливия, который ставит в заслугу Пирру приоритет не только в сооружении лагерей, но и в использовании в военных целях местности, размещении караулов и (самое важное) искусстве располагать к себе людей, приобретая таким образом необходимых союзников (Liv., XXXV, 14, 8–9). Понятно, что подобная похвала в устах самого Ганнибала дорогого стоит.

Не только греческие, но и римские историки отдавали должное полководческому таланту Пирра. Так, Кв. Энний привел достаточно своеобразную характеристику Пирра: «Безрассуден род Эакидов: они могучи больше в бою, чем своей мудростью» (Enn. Ann., VI, 197–198: stolidum genus Aeacidarum: bellipotentes sunt magis quam sapientipotentes). Между тем у Ампелия мы находим уже не оставляющую никаких сомнений оценку военных талантов Пирра: «Он превосходил всех греков в мудрости и опытности в военном деле» (Ampel., 28, 3).

Все это убеждает нас в мысли о том, что в лице Пирра военная наука и искусство эллинистической эпохи нашли своего поистине выдающегося представителя.

***

Суммируя основные выводы, сделанные в данной главе, а также имея в виду некоторые другие аспекты деятельности эпирского царя, которые станут предметом отдельного рассмотрения в следующем разделе книги (идеология и династические браки), мы приходим к заключению, что в период правления Пирра царская власть в Эпире претерпела решительные изменения: на смену существенно ограниченной в правах племенной басилейи пришла монархия эллинистического типа, носившая неограниченный характер.