— Диомид сиятельный пожаловал! — сказал Агап почтительно.

Каллист и Кесарий одновременно обернулись ко входу в экус, прервав свою оживленную беседу. Появление Диомида было так некстати среди всех этих рассказов Кесария, от которых веяло радостью и надеждой, словно морским ветром.

— Приветствую тебя, Александр врач! — воскликнул Диомид. Кесарий, деланно небрежно накинув длинный плащ, встал и, отвечая на приветствие, пожал трибуну руку.

— И тебе привет, Каллист врач! — добавил Диомид, и они тоже пожали руки — привычно, по-дружески.

— У меня есть не слишком хорошие новости, Александр, — произнес трибун, усаживаясь в кресло. — Рабы не подслушивают?

Каллист выглянул наружу и велел Агапу отойти от двери, а также следить, чтобы к ней никто не подходил.

— Я слушаю тебя, сиятельный Диомид, — невозмутимо проговорил Кесарий, но заметно побледнел.

— Вот распоряжение императора Юлиана. Прочти, — сказал Диомид, протягивая ему пергамен.

Кесарий, словно превозмогая неожиданно накатившую слабость, протянул руку и взял императорский указ.

— Здесь о каком-то Кесарии враче, — быстро сказал Каллист, заглядывая через плечо друга. — К нам это не имеет никакого отношения.

— … если Кесарий, сын Григория, епископа галилеян, в ближайшие дни не вернется в Назианз, где он должен находиться в продолжение своей вечной ссылки, то следует подвергнуть допросу всех его родных, особенно мать, Нонну, ибо это ее любимый сын, и она, несомненно, знает, где он скрывается, — прочел Кесарий побелевшими губами и сглотнул. — Да, печать и подпись императора Юлиана…

Кесарий поднял глаза на Диомида.

— Что ж, зови воинов, — молвил он, затем встал и, немного пошатываясь, шагнул к трибуну, протягивая ему обе руки, словно для уз. — Я обманывал всех, скрываясь под чужим именем. Я — сын Нонны. Не троньте мою мать.

Каллист с ужасом смотрел на друга. Диомид сдвинул брови и тяжело положил свою огромную ладонь на плечо Кесария.

— Сядь, каппадокиец. Спасая одну мать, ты хочешь выдать вторую?

Кесарий закусил губы и ничего не сказал.

— Мы с Каллистом — друзья детства, — проговорил Диомид. — Вместе играли в аргонавтов и съезжали со склонов холмов в медном тазу. Это первое. Второе же то, что мы с тобой славно подрались тогда… в том сражении… и перевязал ты меня потом очень хорошо, и бальзам лучший приложил. Короче, мы говорили, помнится, о греках тогда и о том, что греки сражаются с греками же. Ты помнишь наш разговор?

— Помню, — тихо произнес Кесарий.

— Так вот, я грек, и против грека не пойду, — резко и жестко сказал Диомид. — И сон мне был. Сорок воинов. Кирион, Кандид, Домн, Исихий, Ираклий, Смарагд, Эвноик, Валент, Вивиан, Клавдий, Приск, Феодул, Эвтихий, Иоанн, Ксанфий, Илиан, Сисиний, Ангий, Аетий, Флавий, Акакий, Экдикий, Лисимах, Александр, Илий, Горгоний, Феофил, Дометиан, Гаий, Леонтий, Афанасий, Кирилл, Сакердон, Николай, Валерий, Филоктимон, Севериан, Худион, Мелитон и Аглаий. Я всех запомнил. Они велели римского орла не позорить.

Он с размаху ударил растерянного Кесария по плечу и вдруг широко улыбнулся и добавил уже другим, небрежным, тоном:

— Видишь, какие порой указы приходят от императора. Он потерял след этого самого Кесария… Я, конечно, тоже старался — я же на службе у императора! Подумать только! Где Вифиния, а где Каппадокия! Придется переслать указ туда, в Кесарию Каппадокийскую, чтобы там начали искать этого Кесария врача из Назианза. Думаю, до Назианза этот пергамент нескоро доберется. Неспроста император начал реформы почты! Вот такая у нас нелегкая служба, сам видишь…

— Я уеду как можно скорее, — быстро сказал Кесарий. — Спасибо, Диомид. Спасибо.

— Кто-то заметил тебя в Астаке и написал мне донос, — сказал Диомид. — Анонимный, но император велел рассматривать даже анонимные доносы на тебя. Шрам — запоминающаяся примета, — шепотом добавил Диомид.

Кесарий сел, вытирая пот, выступивший на лбу.

— И еще, — продолжил Диомид. — Вот у меня письма… Кесарию врачу, в Новый Рим… Они вскрытые, я их просматривал. Извини, служба. Прочти, а потом я должен буду их забрать.

— Да, конечно, — кивнул Кесарий.

Диомид протянул ему распечатанные письма — Кесарий почти выхватил их из его рук.

— Оставим его одного? — спросил тихо Диомида Каллист, видя, как повлажнели глаза его друга.

— А, да, конечно! — ответил трибун. Они вышли из экуса и начали молча прогуливаться по дорожкам среди акаций.

— Ты знаешь, Каллист, мне очень жаль, что ты уедешь, — вдруг сказал Диомид, останавливаясь и глядя на друга детства с высоты своего гигантского роста. Каллист вдруг подумал, что воинский пояс его приятеля мог быть вполне впору самому Ромулу.

— Ты ведь с ним уедешь? — спросил Диомид, и его могучие плечи и грудь заколыхались от глубокого вздоха.

— Уеду, — тихо ответил Каллист.

— Ты — благородный человек. Таким и твой дядя Феоктист был… Я думаю, ты сам понимаешь, что тебе опасно ехать с ним, и не мне тебя отговаривать. Ладно, пойду я, поздороваюсь с Леэной, дочерью патриция Леонида. А ты к нему иди.

Диомид удалился, быстрыми, огромными шагами меря узкую тропинку среди акаций. Каллист вернулся в экус и услышал, как Кесарий читает вслух:

«Ты ума лишился, братец! Так злить отца! Он лишит тебя наследства — вот чем закончатся твои шуточки! И, кстати, не обращай внимания на письма Григи, они все написаны в присутствии папаши. Вот здесь он написал тебе сам несколько строк…»

— Горги! — воскликнул Кесарий. — Моя милая Горги! Но что же там у них произошло? Что за странные письма? Я такие получал перед диспутом… видимо, они так и не разобрались, что со мной, за все это время… А вот и Грига пишет — без отцовского гнета!

«Милый брат мой единоутробный, братолюбивейший, неужели это правда? Кто опоил тебя, кто околдовал, как галатов, забывших и проповедь Павла, и начертанного перед ними Иисуса распятого? Только колдовством и призором очей могу я объяснить происшедшее — ибо знаю, что ни угрозы, ни пытки не смогли бы принудить тебя отречься от Христа…»

Кесарий перевернул дощечку, вздохнул, и дочитал письмо брата молча. Потом взял следующее письмо, написанное почерком, похожим на почерк Горгонии, но более изящным:

«Дитя мое, Сандрион, что ты сделал со всеми нами! Не верю я этому твоему письму злополучному, не твой это дух, хотя и подпись твоя на нем, и печать. А даже если бы ты и стал эллином, и лишился Христа, ты бы не перестал быть сыном моим, которого Христос даровал мне паче всякой надежды, моим младшим ребенком, моим утешением. И если от горя я сойду в могилу, и душа моя, объятая тоской и печалью, разлучится с телом, не вынеся того, что случившееся с тобою — правда, то тем ближе стану я ко Христу Спасителю, ухвачусь за ноги Его, и не отпущу, пока не явит Он тебе свет Свой…»

Кесарий помолчал, отвернулся и вытер глаза.

— Еще два письма осталось, — сказал Каллист.

«Дорогой дядя Кесарий все тут у нас как с ума посходили и решили што ты стал эллином. Это фсе из-за какого-дурацкого песьтма. А я знаю ты не эллин, это фсе палитика и есчо почта плохо работает может это вовсе не твое песьтмо было или кто-то нарошна написал как дядя Рира дяде Василию подложные письтма любит писать для смеха. Дядя дорогой приизжай скорее, а то я выду замуш без тебя!»

— Дитя Аппиана! — рассмеялся Кесарий — впервые со времени прихода Диомида. — Каллист, я и вправду ума не приложу, что за письмо от меня они там получили… Неужели Рира опять написал какое-нибудь письмецо от моего имени?

— А вот письмо от Риры, посмотри-ка! — ответил Каллист.

«Кесарий! Приезжай! Пишу тебе кратко, тут не до риторики! От твоего имени Григорий старший получил какое-то ужасное письмо. Конечно, ни Макрина, ни я не верим этому письму, и все умные люди тоже не верят, но папаша твой, похоже, поверил в это письмецо всерьез и лишит тебя наследства. Крат ничего не знает, они с Хрисафом из лесу до сих не приходили. Немедленно бросай свой Новый Рим и приезжай хоть на пару месяцев, иначе грянет гроза! Твой Рира. Приписка: Ради Григи приезжай, он себе места не находит, тяжелая дискразия, как я диагностировал, прогноз не очень хороший. Я назначил ему пиявки через день и клизмы с огуречным соком раз в неделю, а Василий, грамотный наш, все это отменил. Приезжай, разберись сам и посрами Василия! Твой Рира».

— Нет, то письмо, которое якобы от тебя, написал не Рира… — задумчиво проговорил Каллист. Кесарий быстро метнул на него проницательный взор своих синих глаз:

— Ты догадался, в чем тут дело? Немедленно говори!

— Нет, Кесарий, я не знаю… ума просто не приложу… — смущенно заговорил вифинец, перед глазами которого так и стоял старательный Фессал, пишущий письма по новому образцу.

— Не притворяйся, у тебя врать еще хуже выходит, чем у Филагрия! — возмутился Кесарий.

— Одно я знаю твердо — тебе надо срочно ехать в Назианз! — ответил Каллист.

Зачем только он поручил тогда Фессалу написать это несчастное письмо! И Кесарий его подписал, не читая — был очень занят.

«Это начало письма, адрес и приветствие. Раньше было приветствие во имя Христа, а теперь сложное такое стало, тут и Гелиос, и Матерь богов… или нет, Матерь богов в конце, в начале только Гелиос… гораздо все сложнее получается. Поэтому я всегда держу образец, чтобы не ошибиться…» — словно услышал Каллист голос юного светловолосого лемноссца.

— Мы едем сегодня же! Сейчас же! Пока они не схватили и не отправили в тюрьму мою мать и Горги! — воскликнул Кесарий.

— Быть может, завтра, на рассвете? — робко спросил Каллист. — Диомид же обещал, что указ будет долго идти до Кесарии Капппадокийской.

— Нет, едем сегодня же! — отрезал каппадокиец.

Он еще произносил эти слова, как в экус ворвались Диомид, его писарь и Финарета.

— Кес… Александр врач! Надо ехать немедленно! — воскликнул трибун.

— Я знаю. Мы уезжаем сегодня же в Назианз, — отвечал тот.

— Да не в Назианз твой! — загремел Диомид, хватая Кесария за плечи и встряхивая.

— Эге, ты чего это?! — встряхнул его Кесарий в ответ.

— Жена моя рожает! Родить не может! Повивальные бабки говорят, младенец поперек утробы встал! Едем, едем, едем! Спаси его, ее, меня, нас!

— Я с вами! — завопила Финарета. — Бабушка позволила!

+++

Юная белокурая женщина при виде супруга, вошедшего в сопровождении Кесария, Каллиста и Финареты, издала безнадежный стон и закрыла лицо простыней.

— Юлия! — трибун с нежностью стал на колени у постели жены — но все равно возвышался над ней, как потухший Везувий над долиной. — Юлия, это же лучшие врачи из Нового Рима!

В усталых глазах Юлии, несущих печать нестерпимой муки, появилась непреклонной решимость.

— Я не стану показываться врачу-мужчине, — проговорила она тихо, но голос ее звучал тверже стали. — Никогда, слышишь, Диомид? Это противно моей вере, — ее лицо исказилось от боли.

Юлия бессильно откинулась на руки Диомида. На ее правом бедре был привязан белый камень — Каллист узнал эксебен, который Диоскорид рекомендует для ускорения родов.[289]

Повитуха, словно выросшая из-за распахнутого шкафчика, понимающе и сочувственно вздохнула.

— Так он же — христианин, такому врачу ведь можно показываться! — недоумевающе и отчаянно воскликнул Диомид, кивая в сторону Кесария. — Можно ведь показываться врачу-христианину, Юлия! — словно умоляя, повторил он, потому подумал немного и добавил: — Тем более что я, твой муж, разрешаю!

— Нет… — прошептала Юлия. — Если он — и вправду врач-христианин, то на такое дело он не пойдет… так пресвитер Гераклеон говорит… это грех большой, грех… о-о-о, Диомид…

Она обняла его за шею, потом руки ее разжались, и она начала корчиться в родовых схватках.

— Прощай, Диомид… прощай… уходи… ах, Диомидион… — слезы полились из ее прекрасных глаз.

— Что же… что же это такое… — растерянно говорил трибун, пока его выводили под руки из комнаты Каллист и Кесарий. — Я же твой муж… Я тебе приказываю, как муж, слышишь?

Он рванулся к ложу Юлии.

— Когда речь заходит о вере, то я не во власти мужа, — ответила страдалица и отвернулась к стене, подавляя стоны.

— Выходите, выходите, — заторопила их повивальная бабка. — Тяжко ей — младенец поперек утробы встал! Только чудо ее и спасет… Идите, идите прочь!

— Да, мы выйдем. И ты тоже выйдешь! — неожиданно жестко сказал Кесарий, указывая повитухе на дверь. — С Юлией останется Финарета.

— Неужто эта девица, которая при мужчинах покрывала не носит, сделает поворот на головку? Или вы эмбриотомию делать надумали?

— Нет, не надумали, — сказал яростно Каллист.

Повинуясь жесту Диомида, повитуха удалилась, гордо подняв голову.

— Финарета, ты останешься с Юлией, — быстро и четко, словно отдавая военный приказ, заговорил Кесарий.

— Не закрывайте до конца двери-то — в доме роженица никак! — донесся откуда-то сбоку голос невидимой повитухи.

— … а я стану под окном, — продолжал Кесарий. — Как только ты осмотришь Юлию, то сразу незаметно сообщишь мне, насколько тяжело ее состояние. А ты, Каллист, забери отсюда Диомида и отвлекай его от тяжелых мыслей.

— Александр! Спаси ее, спаси ребенка! — простонал Диомид, заламывая свои огромные руки. — Не бросай нас!

— Успокойся, Диомид. Не брошу, — ответил Кесарий.

Тем временем Финарета, накинув на голову вечно спадающее покрывало, вошла к страдалице. Кесарий, проводив вместе с Каллистом трибуна до таблина, и оставив там его, безутешного, под присмотром друга детства, а сам помчался в сад, к окну спальни Юлии.

Когда он, сделав круг, оказался, наконец, там, то Финарета уже ждала его, то и дело высовываясь в окно. Ее головка, тщательно обмотанная белым покрывалом, напоминала младенческую.

— Я не знаю, что делать, — беспомощно прошептала она. — Тут нужен поворот…

— Тогда начинай делать поворот! — велел Кесарий. — Вот так…

Он сделал в воздухе несколько четких движений руками.

— Нет! Я не умею! Я боюсь! — воскликнула сдавленным шепотом Финарета.

— Зажги курения, дай выпить Юлии отвар успокоительных трав и начинай, — строго велел Кесарий.

Финарета вернулась к Юлии. Та, посмотрев на нее из полузакрытых век, произнесла:

— Ты — другая повитуха или та же самая? Я не вижу твоего лица… солнце… впрочем, все равно… я умру… вы говорите шепотом, но я слышу… я не могу родить, дитя легло поперек… я не рожу…

Она откинулась на подушки. Ее плавающий взгляд скользил по выдвинутым ящикам, по раскрытым шкатулкам, по крышке медного сундука с серебряной отделкой. Наконец, она увидела то, что искала — маленький крест над дверьми.

— Спаси его, — прошептала Юлия. — Христе, его спаси. Повитуха… скажи Диомиду, пусть делают кесарево сечение[290]… я умираю… спасите мое дитя… Христе! Мученики!

Она закрыла глаза, и, казалось, лишилась чувств. Финарета боялась дотронуться до нее и в растерянности, онемевшая, стала напротив окна, из которого лился солнечный свет. Вдруг из этого света, из оконного проема появилась фигура Кесария — он ловко прыгнул в комнату и, быстро вылив себе на руки ароматное масло, подошел к Юлии. Солнце светило в лицо молодой женщине, и она, ослепленная, прошептала, с надеждой и восторгом:

— Кто ты?

— Я послан тебе Христом, дитя мое. Мужайся. Есть воля Божия на то, чтобы и ты, и дитя твое жили! — ответил Кесарий.

— О да, — прошептала Юлия, и ее изможденное лицо просияло. — Я так ждала помощи от Христа, я знала, что Он не оставит.

— Нет, не оставит. Он никогда не оставляет, — ответил врач.

+++

— Фалалей, тяни жребий, — сказал центурион Сирион. Из-за уродливого шрама, пересекавшего угол рта до шеи — смуглой, словно обгоревшей — его нижние зубы были всегда полуобнажены, словно Сирион все время смеялся над чем-то, видимым его одному.

— Смелее, Фалалей! — подтолкнул новобранца в спину бывалый легионер Дидим.

Юноша Фалалей медленно обернулся к узнику, прислонившемуся к дубу. Ветер овевал лицо узника, и рыжие волосы приговоренного к казни издали были похожи на пламя. Их глаза встретились.

— Что, он тебя заколдовал? — спросил Сирион, и, как всегда, было неясно, смеется ли он над словно окаменевшим Фалалеем. — Надо было меньше тебе с ним по дороге разговаривать!

— Если он саму царицу околдовать хотел, то на тебя в два счета гоэтейю наведет! — покачал совершенно лысой головой, на которой красовалось два свежих бордовых шрама, легионер Квадрат.

— Тихо вы! — шикнул, приложив к губам тонкий, костистый палец бойкий желтолицый Петосирис. — Это ведь все-таки божественный муж. Чудотворец. Тихо!

К словам худого и глазастого египтянина все сразу прислушались и заговорили вполголоса.

— Тяни быстро! — вполголоса велел Сирион. — Быстро, я сказал!

Юноша зажмурился и вытащил камешек из перевернутого медного шлема, медленно разжал кулак, не обращая внимания на лица толпившихся вокруг него воинов. Если бы ему хватило сил или хитрости посмотреть на них, то он бы сразу понял, что все и так знают — белый камень с красными, как кровь прожилками вынет он, Фалалей из Никомедии.

— Отлично! — деловито подвел итоги Квадрат. — Теперь бери-ка мой меч — он поострее твоего, и ступай. Мы, если что, здесь.

— Нет! — закричал новобранец-Фалалей в ужасе. — Нет! Пожалуйста, нет, дядя Квадрат, дядя Дидим! Я не могу… я не могу его казнить… Я еще никогда никого не убивал!

— Воину надо когда-то начинать убивать, — заметил, расплываясь в довольной улыбке, Петосирис, щуря свои огромные томные глаза, и его высокий тенор прозвучал особенно противно.

Сирион молчал. Рот его был искривлен в вечной уродливой усмешке, но взор центуриона был тяжел.

— Центурион Сирион! — взмолился Фалалей. — Ты же понимаешь — это не как в бою… это, это — как палач! А я в легион вступил, а не в…

— Молчать, — раздался голос Сириона, и его варварский акцент неожиданно резанул слух всех. — Ты это сделаешь. Все!

— Хочешь ослушаться приказа? — поинтересовался светло-русый гот Ульф, поигрывая кинжалом в своих волосатых и толстых, как корни дерева, пальцах.

Дидим молча и сильно развернул Фалалея за плечи и подтолкнул в сторону дуба. Тот пошел медленно, словно путающийся в густой траве новорожденный жеребенок со слабыми ногами.

— Пусть его идет, — проговорил Квадрат. — А то я хотел потом волос этого гоэта отрезать. Жена моя, дура, одних девок рожает и рожает. Сына хочу. Говорят, это сильное средство. На брюхо ей привяжу.

Петосирис, молча усмехаясь, достал из-за пояса небольшой кувшинчик.

— А ты, небось, крови для лекарств своих набрать хочешь? — грубовато спросил Ульф.

— От священной болезни, от падучей — самое оно, — прошелестел Петосирис. — Меня так уж просили, так просили…

— А по мне, и так можно кровцы хлебнуть, — заметил Ульф, обнажая зубы в усмешке. — Для храбрости.

— Варвар! — дискантом выкрикнул, скривясь, желтолицый Петосирис.

— Хорошо, что Фалалей пошел. Гнев души этого гоэта только на него одного и падет, — рассудительно говорил Квадрату Дидим. — У меня срок службы скоро заканчивается, в Филиппах жена и дети ждут. Не хватало еще под самый конец службы от магии гоэта погибнуть. А Фалалей и так сирота, такая уж его Тюхе-судьбина, сиротская.

— Что-то он долго, — проговорил Сирион.

+++

— Вот, попей, — сказал Фалалей, протягивая Панталеону свою флягу. Вода расплескивалась — руки новобранца дрожали.

— Спасибо, Фалалей, — вымолвил узник и сделал несколько глотков. — Это тебе… на обратный путь, — он протянул флягу с остатками воды юноше, и лохмотья, оставшиеся от хитона рыжеволосого узника, упали, обнажая следы пыток раскаленным железом на груди.

Фалалей вскрикнул.

— Не бойся, — отвечал Пантолеон. — Ты пришел, потому что они боятся казнить меня?

— Они боятся, что потом не получат чудес и исцелений! — воскликнул Фалалей. — Гадкие, злые люди… да покарает их Зевс Мститель! — добавил он, бледнея.

— Не говори так, Фалалей, — мягко сказал Пантолеон и взял его за руку своей израненной рукой. — Они получат все то, что хотят — и Сириона повысят по службе, и Петосирис вылечит сына градоначальника от эпилепсии и получит хорошую плату, и отошлет деньги домой незамужним сестрам, чтобы выдать их замуж, и Ульф-гот войдет во всадническое сословие, и у жены Квадрата родятся сыновья, и Дидим вернется домой к семье живым и невредимым… — он улыбнулся и снова поднял руку, убирая со лба золотые пряди, слипшимся от пота и крови.

— Зачем, зачем?! — вдруг воскликнул Фалалей в отчаянии, — зачем это все? Я не буду убивать тебя, я ослушаюсь приказа — пусть казнят меня!

Он уже повернулся и хотел бежать, как Пантолеон — через силу, застонав, — удержал его за пояс.

— Не уходи! — вымолвил он, и рот его скривился от невыносимой боли.

Опомнившись, Фалалей остановился.

— Ты так изранен, — прошептал он и обнял узника.

— Я хочу умереть, Фалалей… Мне пора… мне надо умереть, чтобы жить…

— Как — жить? — вздрогнул Фалалей.

— Моя жизнь спрятана во Христе, Фалалей. Когда Он явится в моей смерти, тогда и я… явлюсь в Его жизни… надо пройти за Ним до конца, чтобы жить… Он, Христос Бог, Он — мой Брат возлюбленный… Он сейчас кладет… руку Свою на мое ослабевшее плечо… да, вот как ты сейчас, Фалалей… да… и Он говорит: «Пойдем со Мной!»

— О, если бы я был свободен, Леонта! Я бы сказал тебе — пойдем со мной, я бы увез тебя… в свою Аркадию… вылечил… но у меня там и дома-то нет… О, что с тобой сделали… какие раны… ты измучен и бредишь, Леонта… — говорил узнику Фалалей.

— Нет, я в полном уме… просто говорить тяжко… — отвечал тот.

— Я не могу убить тебя, Леонта! — почти закричал Фалалей.

— Но ведь это приказ, который тебе дали, Фалалей! И тебя убьют, если ты ослушаешься. А я не хочу, чтобы ты умирал. Я хочу, чтобы ты жил, слышишь? Живи! Живи, Фалалей!

Пантолеон нежно взял Фалалея за руку, на мгновение их пальцы словно переплелись — и медленно опустил ее на рукоять меча Квадрата. Теперь сильная ладонь Леонты легла поверх трясущихся пальцев новобранца и обхватила меч.

— Нет, Леонта, нет, — забормотал Фалалей, словно в ознобе.

— Будь же мужчиной, — произнес Пантолеон медленно и торжественно. — Возьми меч.

— Я не хочу быть палачом! — закричал Фалалей.

— Ты думаешь, что мне легче будет умереть от руки Сириона? — горько произнес узник.

— Ты что же… ты сам хочешь, чтобы именно… именно я… тебя… убил? — растерянно проговорил Фалалей, все еще сжимая в левой руке жребий-камешек с красными прожилками.

— Да, Фалалей, — просто ответил ему Леонта. Потом он медленно сел, опираясь спиной о дуб, вытянул ноги, с которых только недавно сняли цепи и оковы — все равно он уже никуда не смог бы уйти на своих ногах.

Вдруг Фалалей зарыдал, обнимая его.

— Ты — христианин? — спросил он, будто этот вопрос вырвался изнутри него. До этого Фалалей боялся даже произнести это слово, боясь ответа.

— Да, Фалалей, — отвечал ласково Пантолеон и погладил обритую голову новобранца.

— Ты… ты ведь хороший… тогда почему же ты — христианин? У вас же и детей едят… но я знаю, ты никогда не ел… — заговорил сбивчиво Фалалей, готовый разрыдаться.

— Ах, Фалалей, дурашка, — рассмеялся Леонта. — Не едят у нас детей. Никого не едят. И ничего плохого у нас не бывает, это люди глупости рассказывают. Мы поем гимны Христу Богу. Потом вкушаем хлеб и вино, это таинственная пища для нас после молитвы. И все.

— И все? — переспросил растерянный Фалалей. — А чародейство, гоэтейя всякая?

— Нет у нас никакой гоэтейи, — устало вздохнул Пантолеон. — Все это ложь…

— Ложь? — обрадовался Фалалей. — Ну, тогда хорошо… как хорошо….

— Не плачь, — попросил его Леонта.

— Я не хочу, чтобы ты умер!

— Я и не умру. Но до нашей встречи я буду помнить о тебе — а ты обо мне…

— Я не стану христианином! Только, умоляю, не бери с меня слово, что я стану христианином! — взмолился Фалалей.

— Ты свободен, друг мой Фалалей, — улыбнулся Пантолеон.

— Фалалей! Живее! — раздался окрик. К ним направлялся ссутулившийся, как бурый каппадокийский медведь, Сирион. За ним семенил Петосирис, потом вышагивали Квадрат, Дидим и Ульф.

— Уже полдень, Фалалей! — проговорил золотоволосый узник.

Пантолеон взял юношу за кисть руки и приставил лезвие меча к своей яремной вырезке. Вдруг он произнес, словно вспомнив о чем-то важном:

— Подожди!

— Ты хочешь околдовать их, чтобы мы сбежали? — прошептал юноша.

— Я христианин и не умею колдовать, мой милый друг, — отвечал приговоренный, отрезая острым лезвием золотую прядь своих волос, в которых уже искрилась седина. — Возьми это на память обо мне. Знай, что я буду всегда помнить и молиться о тебе, когда приду ко Христу, Богу моему.

— Что там за звуки, в дупле дуба? — вдруг спросил, прислушиваясь, юноша.

— Птицы, — отвечал ему Леонта. — Они скоро улетят… выше… выше… все выше…

И он приставил лезвие к яремной вырезке на своей шее, произнеся: «Иго Твое благо, Христе!»

А потом он сжал руку Фалалея и произнес:

— Христос грядет!

…

— Молодец, Фалалей, — сказал Квадрат, вытирая меч и отрезая для себя золотистый локон.

— Приказ был — обезглавить, а не горло перерезать! — заметил Ульф, вытирая губы.

— Да, Сирион, ты же главный тут — отсеки ему голову! — тявкнул Петосирис и кивнул в сторону лежащего ничком на траве Фалалея. — Он уже ни на что не способен, как я вижу!

— Глянь-ка, а это и вправду сильный гоэт был! — покачал головой Квадрат, дотрагиваясь до новобранца в окровавленном хитоне. — Паренька-то, глянь, лихорадка-то сразу и разбила! Без сознания, и глаза, эвона, закатились… хорошо, что хоть повозка есть, на которой этого гоэта привезли…

Он взгромоздил тело Фалалея на плечи и потащил к повозке.

Сирион подошел к казненному. Тот лежал навзничь, смотря в небо и улыбаясь. Его волосы сияли на солнце, бились на ветру, словно светлое пламя.

«Он живой!» — раздался детский голос откуда-то сверху. Сирион вздрогнул, поднял голову, но так и не смог увидеть рыжую девочку и ее маленького раба, что прятались в дупле огромного дуба.

И центурион тяжело опустил меч.

+++

…Финарета вынесла в таблин кричащего круглолицего новорожденного.

— Диомид, у тебя родился сын! — воскликнула она.

— Сын! Сын! — закричал Ромул-трибун. — В моем легионе служить будет!

Он схватил Диомида-младшего и подкинул его в воздух.

Каллист и Финарета насилу отобрали орущего басом младенца от восторженного отца. Тот словно опомнился:

— А как же Юлия? — вдруг тихо спросил он, переводя взгляд с лица Каллиста на лицо испугавшейся Финареты: — Вы… вы сделали кесарево сечение? Юлия… Юлия мертва?! — закричал он, поднимая к небу огромные сжатые кулаки.

— Нет. Она жива, — раздался ровный, спокойный голос.

Кесарий шел к ним из вечернего сада, без плаща, в мокром от пота хитоне, немного пошатываясь.

— Она жива, — повторил он, подойдя ближе и взял младенца из рук Финареты.

— Видишь, какой крепыш! — сказал он, и на его усталом лице показалась улыбка. — Кормилица уже готова? Юлия слишком слаба, чтобы кормить грудью свое дитя.

— Да, да, — кивнул Каллист, и сделал знак рукой. Вошла полная, добродушная женщина, и деловито взяв младенца, села с ним в отдалении на кушетку и дала ему грудь.

— Я проверил ее молоко, — сказал Каллист. — Хорошее, такое, как Соран советует. Умеренно белого цвета, с приятным запахом, однородное, умеренное по густоте. Если капнуть его на ноготь, то растекается равномерно, а при покачивании сохраняет ту же форму…[291]

Младенец уже сладко причмокивал.

— Это неправильно — сразу грудь давать. Надо мед с водой, — заспорила Финарета.

— Оставь, Финарета! — улыбнулся Кесарий. — Малыш заслужил это молоко. У него был трудный день, потруднее нашего.

— Спасибо тебе, Александр! — сдавил его в объятиях Диомид. — Я не сомневаюсь, что на Александрийском агоне вы с Каллистом получите венцы!

— Каллист — несоменнно, а я — увы, уже нет, — засмеялся Кесарий. — В Александрийском агоне нельзя участвовать дважды, если ты стал его победителем!

— Так ты… — онемел Каллист. — Так ты — победитель Александрийского агона, Кес… Александр?! Что же ты молчал?

— Да, меня даже торжественно на знаменитый маяк водили, в венке, в одежде праздничной… Ну, у тебя, Каллистион, все еще впереди! — ответил каппадокиец.

— Но ты заслужил награду за сегодняшний подвиг! — воскликнул Диомид. — Что ты хочешь за твою неоценимую помощь, Александр?

— Я хочу… — Кесарий снова улыбнулся и сказал: — Я хочу в твою баню, Диомид!

+++

Ранним утром у готовой в путь повозки происходило трогательное прощание. Кесарий обнимал то Леэну, не скрывающую слез, то Севастиана, то Верну, то Агапа.

— А где же Каллист? — спросил Верна.

— Они с Финаретой целуются вон за той акацией, — сказал Севастион и получил затрещину от старшего брата.

— Будем считать, что мы ничего не слышали, — ответила спартанка. — А вот и они.

Она обняла подошедшего Каллиста.

— Дитя мое, Каллистион! Вы с Кесарием — как Диоскуры…

— Лучше — как Давид и Ионафан, — поправил Верна.

— Финарета будет ждать тебя, но и я буду ждать тебя не меньше. Прости, что я называла тебя Феоктистом иногда — путаюсь, старею…

— Это неважно, — ответил смущенный Каллист. — А где же Ксен?

Мальчик уже бежал к ним.

— Каллист врач! Каллист врач! Приезжайте к нам снова… и навсегда! Каллист врач!

Каллист нагнулся, поцеловал Поликсения в макушку и потрепал по голове.

— А я теперь знаю, где наш Мохнач, Каллист врач, — прошептал тот. — Он — пес Доброго Пастыря. Там, у входа, мозаика есть… Он теперь пес Христов, правда?

— Правда, — ответил ему Каллист.

Продолжение следует.