Пламя еле теплилось, угасая. Каллист долил масла в светильник. Кесарий беспокойно заворочался, застонал, и вифинец чутко склонился над ним. Кесарий неожиданно открыл глаза. Каллист с замиранием сердца понял, что друг узнает его. Он поспешно разбавил вино теплой водой и напоил Кесария, осторожно придерживая его голову. Сделав несколько жадных глотков, Кесарий проговорил:

— Я… в тюрьме?

— Ты у друзей, Кесарий… Александр!

Каллист отставил чашку, сел на постель рядом с ним, взял исхудалые, влажные ладони Кесария в свои.

— Тебя тоже… арестовали? — продолжил Кесарий, словно не услышал его, и Каллист теперь точно знал, что это — не бред лихорадящего больного, который он слышал все прошедшие страшные дни. Его друг был в полном сознании.

Кесарий с непониманием посмотрел на свод льняного полога над постелью и застонал, стискивая зубы.

— Тебе больно? Где? — встревожено спросил Каллист.

— Все тело болит… и бок… правый… Скажи, я очень опозорился… во время бичевания?.. это ужасно…

— Что ты говоришь такое?! — вскричал перепуганный Каллист. — Что ты несешь? Какое бичевание? Ты — не раб! Ты — сын патриция!

— Всадника, — поправил его Кесарий. — Но они на это теперь не смотрят.

Он глубоко, прерывисто вздохнул.

— Разве ты не помнишь? Был суд… Пигасий, Орибасий, Фалассий… отец тоже там был… что он там делал, он же епископ? Не знаю… Меня приговорили к бичеванию… я помню… я умолял о пощаде… какой позор… они смеялись… потом тюрьма… ждать… мама пришла ко мне… как к тому младшему севастийскому мученику… знаешь, который боялся… говорила, ободряла… потом ее прогнали… и меня повели, привязали к столбу… а дальше не помню… скажи, я очень орал? Не помню… а ты должен помнить… ты же там был… ты плакал… тебя не пускали ко мне… как же ты ничего не помнишь?

Кесарий приподнялся и тут же бессильно упал на подушки.

— Александр! Кесарий! — сердце Каллиста болезненно сжалось. — Кесарий! Тебе приснился дурной сон!

Он в отчаянии стал целовать его руки, словно пытаясь разбудить. Кесарий неподвижно смотрел перед собой, закусив губы.

— Это был только сон, слышишь? — почти закричал Каллист. — Сон! Ты заболел, тяжело заболел, мы привезли тебя в имение Леэны, прошлой ночью у тебя был кризис! Вчера ты весь день проспал. А сейчас утро, видишь, раннее утро, солнце еще не взошло!

Во дворе закричал петух. Кесарий вздрогнул, словно просыпаясь, посмотрел в усталые, покрасневшие от бессонных ночей глаза друга.

— Это был сон? — медленно выдыхая каждый слог, проговорил он. — Сон? Ты говоришь, я не в тюрьме?

Он неожиданно рванулся всем телом и упал на руки Каллиста.

— Тогда почему я связан? — сдавленно простонал он. — Ты хочешь меня успокоить… Каллист… мой добрый друг…

— Ты не в тюрьме! — чуть не плача, воскликнул Каллист. «А если это, и в самом деле, слабоумие после двухнедельной лихорадки? Если это… если это френит?!»

— Слышишь, Кесарий! Ты бредил, вырывался, пришлось привязать тебя… простыней… сейчас развяжу… Видишь, это не тюрьма! Видишь, ты на кровати лежишь, а не на полу! Не в цепях! Посмотри сам! Ну же! Там, за окном, сад! Сад в цвету! Слышишь, мальвы и розы цветут! Ветер к нам, с моря…

Он усадил Кесария, обнимая его изможденное тело, бессильное, как соломенная кукла, которую девочки в Ахайе приносят в жертву Артемиде. Кесарий положил ему голову на плечо и улыбнулся.

— Сон… Это был сон… Мальвы и розы… Где наши розы? Где же фиалки? Где наш селенин цветок? — проговорил он нараспев. — Это сон… Знаешь эту детскую песенку? В хороводе кто-нибудь колечко прячет… знаешь? А потом одному кому-то его отдает, незаметно… Розы, фиалки…

С этими словами он сполз назад на постель.

— Я тяжелый, — извиняющимся голосом проговорил он. — Не удержишь.

Кесарий счастливо улыбнулся — его глаза отразили скудный свет светильника. Он попытался поднять руку ко лбу, но на полпути она упала, как плеть.

— Ты перекреститься хочешь? — догадался Каллист, осторожно взял его кисть в свою и начертил большой крест, касаясь лба, груди и плеч.

По щекам Кесария заструились слезы.

— Слава тебе, Христе Спаситель! Кажется, я вынырнул на этот раз… — он едва ощутимо сжал руку друга — Каллист понял, что это для Кесария теперь означает «изо всех сил», и, борясь с комом в горле, спросил:

— Я правильно… сделал?

— Да… Спасибо тебе… Мой единственный, мой прекрасный друг… — он сделал паузу и добавил неожиданно: — Вот так бы перед Пистифором… а то у тебя тогда ромб получился.

— Ты снова шутишь! — воскликнул Каллист, плача от счастья. — Значит, скоро поправишься!

— Ты мне переломаешь все кости… отпусти! — взмолился Кесарий.

— Извини, извини… Помнишь, как у Платона: «Душу свою на губах я почувствовал, друга целуя — бедная, видно, пришла, чтоб перелиться в него!»

— Бедная скоро уйдет — выдавишь ты из него… Что у меня с правым боком? Это, наверное, ребра — после того спуска с лестницы…

— Александр, вы не спите?

Леэна со светильником вошла в комнату, и на потолке закружился веселый хоровод теней.

— Дитя мое, Александр…

Она расцеловала его.

— Вы не против, если я вас буду называть Александром? Каллист вам все потом объяснит… Анфуса!

В дверном проеме показалась огненно-рыжая голова Финареты.

— Финарета, позови Анфусу, пусть она принесет горячей воды, масла, чистые простыни! И иди, займись хлебом!

— Сейчас, сынок, — прошептала она, склоняясь над Кесарием. — Хлеб вот-вот испечется, поешь. Ты любишь свежий хлеб?

— Я бы хотел…

— Что, родной?

— Причаститься…

Повисла неловкая тишина.

— Дитя мое, но это невозможно. Ты же не крещен.

— Как?!

Если бы Кесарий мог, он бы вскочил, но сил у него хватило лишь на то, чтобы приподнять голову и снова уронить ее на смятую простынь.

— Я же помню… пресвитер… потом символ веры Григория Чудотворца… старый… доникейский…

— Так ты все слышал? Мы думали, что ты был без сознания! — изумленно, почти возмущенно, вскричал Каллист.

— Феоктист, Кес… Александр не мог слышать все, — заволновалась Леэна. — Должно быть, он приходил в себя, а потом впадал в забытье. Иначе он бы помнил, что не крещен.

— Да… — проговорил Кесарий. — Потом воин… центенарий… или это трибун был… потом — суд, бичевание, о Боже мой… нет, это уже сон, сон…

— Дитя мое, не говори так много. Ты слишком слаб.

Леэна уже заботливо мыла его морской губкой, омоченной в масле и теплой воде.

— Финарета, не смей сюда заходить! Позаботься лучше о хлебе! Так… лицо, шея… теперь руки… хорошо… не надо стесняться меня, старухи, сынок… вот так… вымоешься, поешь, и опять будешь спать… теперь спину… ну-ка…

Вместе с Каллистом они повернули его на бок.

— Я тяжелый, — опять сказал, извиняясь, Кесарий.

— Не такой уж… худой стал, еще бы — такая лихорадка… Нет, рабов звать не будем, я перестелю постель без рабов. Не надо его никуда переносить… тревожить только…

Она натерла Кесария ароматным маслом — запахло кипарисом и мятой — и, свернув старую простынь, ловко просунула свежую рядом и с помощью Каллиста осторожно перекатила больного на чистую половину постели.

— Ловко, — подал голос Кесарий, полной грудью вдыхая запах масла и чистого белья. — Надо же. Я и не знал, что так можно делать.

— Ты еще много чего не знаешь, сынок, — весело сказала Леэна, пока Анфуса завязывала грязное белье в узел. — Поешь теперь.

Она разломила еще горячую булку и вложила в ладонь Кесария. Тот попытался поднять руку, но не смог донести ладонь до рта. Тогда Леэна сама стала кормить его, вкладывая в его рот кусочки мякиша, смоченные в вине. Кесарий с наслаждением ел, но вдруг какая-то мысль посетила его, и он спросил, проглотив очередной кусок:

— Почему трибун Диомид меня не арестовал? У меня же примета…

— Каллист поклялся Аполлоном, что у тебя нет шрама.

— И он не стал проверять? — недоверчиво спросил Кесарий.

— Нет.

— Леэна назвала тебя своим сыном, Александр, — сказал Каллист.

Диаконисса с укором посмотрела на него.

Кесарий молча поцеловал ее пальцы, в которых она держала хлеб у его губ.

— Мы с Финаретой и рабами сейчас отправляемся в церковь, мальчики, — деланно сухо сказала Леэна после долгого молчания.

— Ночь же! — удивился Каллист.

— Я думала, что все знают, что христиане собираются перед рассветом в первый день недели. А ты не знал, Каллист?

— Финарета!.. — строго произнесла Леэна.

— Бабушка, все готово — хлеб в корзинках, Верна закладывает повозку… Кеса… Александр, как хорошо, что вам лучше! Мы так беспокоились о вас!

Финарета, придерживая одной рукой свое светлое покрывало, поцеловала Кесария трижды — в глаза и лоб.

— Финарета!

— Это в честь Троицы единосущной, бабушка.

— Финарета, не позорься перед людьми… Что, Верна? Пора? Едем! До свиданья, сынок, до свиданья, Каллист врач… Вот, Анфуса принесла вам хлеб, сметану, масло и яйца — поставь поднос на столик в угол, Анфуса! Вино у вас есть. Позавтракайте без нас.

Леэна, крепко взяв внучку за руку, вышла быстрыми шагами из комнаты. До друзей донеслись скрип колес и фырканье мулов.

— Какая милая эта Финарета! — проговорил Каллист, глядя в ночную тьму.

— Да, — ответил в темноте Кесарий, и было понятно, что он улыбается.

— Обрадовался, что она тебя поцеловала?

— А ты не ревнуй, — откликнулся больной. — Если бы ты захворал, она бы и тебя поцеловала.

Каллист что-то неразборчиво пробормотал.

— Я что, на перине лежу? — продолжал Кесарий. Он говорил тихо и медленнее обычного, переводя дыхание, но голос его звучал весело.

— Конечно. Удобная теплая постель способствует выздоровлению, — ответил Каллист, придирчиво осматривая поднос с завтраком.

— Мягко… Слушай, а я и не помню, когда последний раз на перине спал.

— Ты что, правда?

— Ну да. Я же философ. А ты разве на перинах спал? Ты ведь тоже философ.

— Я? — растерялся Каллист. — Нет… то есть да… То есть я не сплю на перине обычно.

Кесарий заворочался.

— Погоди, дай я тебе помогу… Что ты хочешь?

— Я сам… не надо… Правый бок болит… хочу лечь на него… спасибо…

Каллист осторожно уложил его на правый бок, и Кесарий не мог некоторое время говорить от одышки.

— Нет, это точно не перелом, мне легче на боку лежать… — вымолвил он наконец. — Плеврит? Кажется, я здорово заболел… — добавил он растерянно.

— Да ты что! — деланно небрежно проронил Каллист, поправляя подушки. — Так, ерунда — эфемерная лихорадка. Только вместо одного дня — пару недель.

— Что, правда? — Кесарий схватил его за край хитона. — Я так давно болен? Две недели? Мы же вчера в гостинице ночевали… или нет… два дня… Два дня, не две недели, ты хотел сказать?

— Две недели ты был без сознания и в тяжелом бреду.

Кесарий помолчал, потом сказал задумчиво:

— Ты меня разыгрываешь. Не может быть. Я никогда так не болел.

— Конечно. Я нарочно вру! Хочешь, еще поешь чего-нибудь? Смотри — свежие яйца! Хочешь? А то я все съем сейчас.

— Нет, — простонал Кесарий. — И отвернись от меня, когда их будешь поглощать.

— Ты их не любишь? — несказанно удивился Каллист. У него был вид человека, потрясенного известием о том, что его стремление поделиться самым дорогим бессердечно отвергнуто.

— Я их не-на-ви-жу, — с расстановкой проговорил Кесарий. — Больше, чем наш император ненавидит христиан.

Каллист недоуменно пожал плечами, разбил скорлупу о край медного подноса и, выпив тягучее содержимое, причмокнул.

Кесарий закашлялся.

— Ты бы хоть отвернулся! Противно! — потребовал он и добавил после паузы: — Что, я, правда, две недели без сознания пролежал?

— Да ну, что ты, — развел руками Каллист, прикончив второе яйцо и бросив ненужную скорлупу на блюдо. — Я и письмо Григорию просто так писать стал… и крестить мы тебя просто так решили…

Кесарий, обняв подушку, в молчании уставился на друга.

— К р е с т и т ь? — вымолвил он, наконец. — Т ы решил меня крестить?!

— М ы, — ответил Каллист невозмутимо. — Мы с Леэной. Я же знал, что ты некрещеный.

— Воистину — что бы мы, христиане, без вас, эллинов, делали… Так бы все некрещеными и померли… — произнес Кесарий и закашлялся.

Каллист приподнял его за плечи.

— Выплюнь вот сюда — я посмотрю…

— Сколько ты уже яиц съел? От тебя ими даже пахнет… гадость какая…

— Мокрота как мокрота.

— Я про яйца тебе толкую. Как ты их можешь любить?

— Тебе спать надо. Хватить упражняться в риторском искусстве. Выпей лучше вина с травами. Вот так.

— Я что, правда умирал? — проглотив темное ароматное питье, снова спросил Кесарий — уже не так недоверчиво.

— Я был уверен, Кесарий — п о ч т и уверен, что ты не выживешь, — серьезно сказал Каллист, гладя остриженную голову друга. — У тебя даже вены около пупка пульсировали.

— Ты что-то путаешь, — встревоженно перебил его Кесарий. — Не может быть, чтобы ты видел пульсацию сосудов около пупка!

— До этого — нет, не видал, только читал. Когда увидел эту пульсацию у тебя, то понял, что…

Кесарий некоторое время молчал.

— Все-таки я вынырнул, — тихо проговорил он снова, словно вспоминая свой сон.

— Вынырнул, вынырнул! — подтвердил жизнерадостно Каллист.

Кесарий закрыл глаза и молчал, потом тихо сказал:

— Я столько хлопот тебе доставил.

— Чепухи не говори.

— Ты — мой лучший друг, — продолжал Кесарий, гладя на Каллиста огромными синими глазами — такими пугающе живыми на его изможденном лице.

— А ты — мой, — ответил Каллист.

— Нет, — замотал головой Кесарий. — Нет… Я не такой… Ты — прекрасный друг… ты по праву зовешься Каллистом…

— Ты тоже нравом вышел по своему имени. Только от дверей Аида — и сразу командовать и спорить, — засмеялся Каллист.

— Прости, прости, — искренне, как ребенок, проговорил больной. — Я как раз подумал… Я плохо к тебе относился в Новом Риме… Я очень тебя подавлял? Я властный… из меня плохой друг…

Он слабо сжал руку Каллиста.

— Знаешь, что? — ласково проговорил Каллист. — Давай ты сейчас больше не будешь разговаривать, а уснешь.

— Но ты скажи — ты прощаешь меня? — с жаром проговорил каппадокиец, пытаясь сжать его руку сильнее.

— Да, прощаю, прощаю — конечно, прощаю, — торопливо ответил Каллист. — Закрой глаза и спи! Слушайся меня, если хочешь, чтобы я тебя простил… Удобно так, на боку?

— Очень хорошо… так не больно… это плеврит, Каллист, ты что думаешь?

Кесарий закрыл глаза и, не выпуская руку Каллиста, уснул, улыбаясь.

«Как ребенок, — с жалостью подумал вифинец. — Ну ничего, он поправится теперь. Несомненно».

Стараясь не делать лишнего шума, Каллист подвинул кушетку к изголовью постели, натянул на плечи легкое одеяло и задремал.