— Уже недалеко, Фессал. Устал? — Каллист похлопал своего юного спутника по плечу. — Надо было бы тебе остаться в гостинице и отдохнуть.

— Нет, что вы, Каллист врач, я не устал, — замотал головой Фессал. — Зачем мне оставаться в гостинице? Я никогда не был в Новом Риме, я хочу все посмотреть… Это и есть статуя императора Константина?

— Да, — кивнул Каллист.

Они стояли на площади недалеко от какой-то базилики, к которой на полном скаку мчался недвижимый всадник в императорской тоге. Его лицо с огромными глазами и тяжеловесным подбородком было полно отчаянной решимости.

— А там — христианская церковь? — спросил Фессал — бледный от усталости, с тенями под глазами. — Можно мне посмотреть, Каллист врач? Я вас потом догоню.

— Можно подумать, ты не видал никогда христианских церквей, Фессал. Давай потом… — начал Каллист, но, увидев, как опечалился его ученик, кивнул:

— Хорошо, только быстро. Я подожду тебя у фонтана.

Радостный Фессал бросился к базилике. Каллист сел на мраморный борт фонтана, разулся, опустил ноги в ледяную воду и потом растер их краем своего пыльного плаща. Вода быстро снимает усталость. Новый Рим! Он построен по плану, улицы здесь прямые, заблудиться сложно — не то что в древней Никомедии, где улицы петляют, словно ходы в лабиринте Минотавра. Он вдруг вспомнил, как случайно увидел, посещая кого-то на правом берегу Никомедии, двух мальчишек из синойкии[127], рисовавших углем на стене кузницы клубок путаных линий и чудовище. Пока старший, черноволосый, пыхтя и высунув от усердия язык, изображал получеловека-полубыка (Каллист удивился тому, с каким искусством он это делает!) второй печатными буквами писал на стене: «Лабиринт. Минотавр». «Ксен, бежим!» — завопил вдруг творец Минотавра, и мальчишек словно ветром сдуло, прежде чем волосатый кузнец, держа в одной руке мехи для горна, успел схватить их за уши. Подмастерья, почти ровесники Ксена и его брата, тем временем высунулись из кузницы и, зажимая рты руками, чтобы не смеяться в голос, показывали друг другу на изображение на стене. Минотавр был явно списан с кузнеца. Каллист рассмеялся — сходство было уловлено точно. Кузнец неодобрительно посмотрел на прохожего в богатой одежде, потом поскреб темя, погрозил пальцем исчезнувшим сорванцам и вернулся в кузницу, повторяя: «Отец пьет беспробудно, а дети как трава полевая растут!»

— Каллист врач! — запыхавшийся и раскрасневшийся Фессал подбежал к нему. — Знаете, кто здесь похоронен?

— Не знаю, — ответил Каллист. — Ромул и Рем? — неудачно пошутил он.

— Нет! — радость Фессала не омрачилась даже от скепсиса старшего друга. — Врач из Вифинии! Пантолеон! Помните, Леонтий архиатр говорил? Он тоже был последователь божественного Плотина… а потом крестился! Пойдемте, Каллист врач! Это же ваш земляк, он поможет нам в этом городе! Это знак богов!

— Ох, Фессал, — покачал головой Каллист и улыбнулся. Юноша был охвачен радостью и ликованием и едва не пускался в пляс.

— Пойдемте, зажжем на его гробе свечи! Пойдемте, Каллист врач! Я не стал без вас!

— Знак богов, говоришь? — Каллист поднялся на ноги. — Ну, если хочешь, пойдем.

В базилике было мало людей — судя по всему, все уже расходились после какого-то христианского собрания. Каллист взял две маленькие восковые свечи, опустил серебряную монету в ящик для пожертвований и протянул одну из свеч Фессалу. Тот, следуя примеру каких-то шедших перед ним ремесленников, преклонил колена у гробницы и, прижавшись лбом к теплому каппадокийскому мрамору с золотистыми прожилками, что-то зашептал. «Какой хороший мальчик, — подумал Каллист, вертя в пальцах тающую свечу. — Кто бы ты ни был, вифинец, христианский герой, подай Фессалу добрую удачу Тюхе в этом городе!»

Он поднял глаза, рассматривая мозаику. «Пантолеон врач» — светились в полутьме буквы над кудрявой рыжеволосой головой молодого человека в белой одежде — то ли тоге, то ли в белом хитоне и белом плаще. Рядом была изображена процессия, несущая ковчег навстречу спешившемуся и простирающему руки вперед императору Константину — его было сложно не узнать, он был точь-в-точь как всадник с площади. Над ковчегом была надпись — «Пантелеимон, свидетель Всемилостивого Спасителя Христа». Мартир. Свидетель. Он — христианский мученик, Пантолеон Вифинец, врач.

Каллист зажег свою свечу и пристроил ее среди других в простенький подсвечник с белым морским песком — как на побережье Пропонтиды, у Никомедии. «Тюхе — своенравная женщина, и под ногами у нее неустойчивый шар, — вспомнил он слова покойного Леонтия. — А Гермес — надежный вождь, он опирается на куб. Надо трудиться и действовать, а не полагаться на Судьбу».

«Видишь, Вифинец, он же еще совсем отрок, Фессал. И сирота. У него никого нет, кроме меня и Леонтия, но Леонтий умер, а ему еще надо учиться. Пусть Кесарий пристроит его куда-нибудь. А я поеду… ну, куда мне поехать? В Рим? А что, Вифинец, это мысль… Да, в Рим».

— Ты — эллин? — кто-то тихо спросил его — на чистом греческом, но с гортанным акцентом.

— Да! — резко обернулся Каллист, готовый дать отпор.

— Не сердись, — засмеялся в полумраке высокий незнакомец. — Пантолеон Вифинец все исполнит, — неожиданный собеседник Каллиста смолк, закутался в воинский плащ и медленно удалился, теряясь в свете, льющемся из дверного проема. Каллист провожал его взглядом и не заметил, что Фессал уже поднялся с колен и подошел к своему старшему другу.

— Ну что, Фессал? — спросил Каллист. — Рад?

Юноша поспешно вытер слезы.

— Клянусь Гераклом! Ты опять ревел…

— Не сердитесь, Каллист врач! — растерялся Фессал.

— С Гераклами своими в капища свои поганые идите! — раздался величественный баритон, и какой-то небритый мужчина в длинном хитоне с метелкой в руках подскочил к ним.

— Ты, кажется, пол подметал? — заметил Каллист, заслоняя испугавшегося Фессала. — Вот и продолжай.

— Я — чтец при этой базилике и не позволю вам осквернять гроб мученика! — воскликнул небритый служитель.

— Ты его одним своим видом оскверняешь, — заметил Каллист. — Киник нашелся! В баню сходи, а то рядом с тобой задохнуться можно. Идем, Фессалион!

Когда они снова оказались у статуи Константина и у фонтана, Фессал проговорил:

— Я за вас молился, Каллист врач — чтобы господин Кесарий нашел вам хорошее место.

— Вот как! — Каллист ощутил, как к его горлу подкатил комок, и сглотнул. — Вот как… Чудной ты… Пусть бы он тебя пристроил, а я уж не пропаду.

— Я тоже не пропаду, Каллист врач. У меня имение небольшое на Лемносе, недалеко от Гефестии. Наследство. А у вас… я знаю, у вас же… отняли все?

Фессал робко заглянул в глаза Каллисту.

— Откуда ты знаешь? — грубовато ответил тот, но, прежде чем Фессал успел испугаться, крепко обнял его за плечи. — Неважно. Философ должен уметь жить без имения, без семьи…

— Каллист врач, знаете что? — вдруг воскликнул Фессал, и его потухшие было глаза загорелись. — Поедем на Лемнос! У меня маленькое имение, но нам хватит. Десяток рабов, поле небольшое, три-четыре масличных дерева, виноградничек. Проживем! Правда? Поедем! Это герой Пантолеон мне мысль эту послал, я ручаюсь! Мне и в голову не приходило раньше.

— Послушай, Фессалион, дитя мое, — засмеялся Каллист, — подожди ехать в свою Гефестию, пока ты не попытал счастья в Новом Риме. Гефестия не убежит… Где же дом Кесария? Клянусь Гераклом, надо пройти через рощу — мы как-то с ним гуляли по Новому Риму, он показывал мне короткий путь от площади с базиликой.

— А как мы найдем потом нашу гостиницу? — встревожился Фессал. — Наши вещи, книги, инструменты…

— Найдем, не волнуйся. Думаю, что Кесарий позволит нам остановиться у него на первое время. Пошлет в гостиницу рабов, они наши вещи принесут. Да не переживай же ты так, Фессал! — он потряс его за плечо. — Плохо, конечно, что у меня нет рабов — я все деньги тратил на библиотеку, а теперь понимаю, что хоть одного раба завести нужно было. Пригодился бы в дороге.

— Вы уехать хотите, Каллист врач? — печально спросил Фессал. Они шли по роще, среди деревьев, на влажных ветвях которых уже проклюнулась из набухших почек ранняя нежная зелень. — Не уезжайте…

«Да разве это от меня зависит, Фессалушка!» — хотел он сказать, но промолчал. Все теперь зависит от Кесария — столичного архиатра и сенатора.

— Он ведь ваш друг, — неожиданно сказал Фессал, словно прочитав его мысли.

— Друг? — переспросил Каллист.

— Конечно, — уверенно продолжил Фессал. — Он должен вам помочь.

«Люди не должны ничего друг другу, Фессал», — опять мысленно ответил ему Каллист. Юноша, наивный юноша! Ну что ты знаешь о жизни! Ну и что, что Кесарий был приветлив и великодушен с помощником архиатра Никомедии — а нужен ли ему просто Каллист врач в Новом Риме? Он — архиатр, при дворе самого императора, член сената… не запятнает ли его тогу такое сомнительное знакомство с племянником сосланного теурга Феоктиста?

— Он же… ну, он же — из христиан, — продолжал лепетать Фессал. — Не из таких, как этот, с метлой, — поспешно добавил он, поймав насмешливый взгляд старшего товарища, — а из… из настоящих христиан. А настоящие христиане не оставляют других в беде.

— Ты что, креститься собрался, Фессал? — удивился Каллист. — Ты уж больно много о христианах знаешь.

— Я совсем немного знаю, — заспорил молодой врач. — Вот Архедамия — та на самом деле много знает, она креститься собирается…

Каллист весело расхохотался. Фессал покраснел.

— Архедамия? Все понятно, Фессал! Вот в чем причина.

— А вы, Каллист врач, — неожиданно вскинув голову, с вызовом произнес лемноссец, — неужели вы никогда не любили?

Каллист удивился тону обычно робкого ученика и долго не отвечал. Фессал, умолкнув, шел за ним следом по тропе.

— Нет, Фессал, — наконец ответил Каллист. Перед его внутренним взором предстал образ огненно-рыжей девушки из церкви мученика Анфима. Финарета? Да, так ее звали…

— Нет, — повторил он. — Вот дом Кесария.

Весенняя роща закончилась. Каллист и Фессал стояли у ворот трехэтажного особняка, увитого вечнозеленым плющом.

На стук долго никто не выходил.

— Может быть, Кесарий врач переехал? — растерянно спросил Фессал, рассматривая табличку с длинным латинским именем, заканчивающимся словами «Caesarius medicus» на стене дома. — А табличку еще не успели сменить.

— Кто вы и откуда? — осторожный глаз раба заморгал через приоткрытую на цепочку калитку.

— Мы к Кесарию врачу.

— Его нет дома, — голосом, полным достоинства, ответил раб.

— Так пропусти нас, мы подождем его внутри! — сказал Каллист, стараясь придать своему голосу как можно больше уверенности.

Молодой раб в длинном хитоне вылез наружу и, придерживая рукой калитку, заявил:

— Сегодня приема нет!

— Мы не лечиться пришли, — ответил Каллист.

— По вопросам денежной помощи тоже нет приема! — деловито продолжил раб, крутя между большим и указательным пальцами новехонький медный крестик на шерстяном шнурке. — Хозяин в отъезде.

— Ты нас, все-таки, милейший, пропусти в дом, — с угрозой в голосе продолжил Каллист.

— А кто вы? — спросил раб, придвигаясь ближе к калитке и не отпуская крестик.

— Мы — знакомые твоего господина из Никомедии! — с трудом сдерживая гнев, проговорил Каллист.

— Он вас приглашал? — продолжал уточнять раб.

— Нет, но… — совершенно некстати встрял Фессал. — Он хорошо знает Каллиста врача! Он его друг!

Раб испытующе окинул взглядом усталых путников в запыленной одежде.

— Разве вы христиане? — недоверчиво спросил он после осмотра.

— Нет, конечно! — взревел Каллист не хуже Минотавра. — Пропусти нас в дом, дубина стоеросовая!

Раб в один прыжок скрылся за калиткой и задвинул все три запора.

— Мой господин со всякими эллинами не якшается! — презрительно задвигались его пухлые губы в узенькой калиточной щели.

— Идем в гостиницу, Фессал, — резко повернулся Каллист к своему младшему спутнику.

— Нет, нет! — Фессал порывисто схватил его за руку. — Каллист врач! Это всего лишь глупый раб, не стоит обращать на него внимания!

Он силком усадил Каллиста на скамью у калитки под зеленеющим миртовым деревом.

— Послушайте меня, Каллист врач, — заговорил он, опускаясь перед Каллистом на корточки и хватая его за руки. — Послушайте меня!

— Ну что, Фессалушка? — тяжело ответил тот, взъерошивая светлые прямые волосы юноши. — Видишь сам, Новый Рим — христианский город. Вернемся в гостиницу, пообедаем, отдохнем и узнаем, когда корабль на Лемнос. Если ты, конечно, еще не передумал путешествовать вместе со мной… — невесело усмехнувшись, добавил он.

— Нет, нет, не надо плыть на Лемнос! То есть… — Фессал смутился и покраснел. — То есть я не то имел в виду! — глотая слова, продолжал он. — Не надо уезжать! Гефестия не убежит! Посидите здесь, а я пойду, поищу другой вход — здесь наверняка есть вход в иатрейон, в приемную клиники! Это какая-то ужасная ошибка! Не уходите, Каллист врач!

— Не уйду, не уйду, — пробормотал Каллист. Фессал убежал.

Каллист опустил голову на скрещенные руки и закрыл глаза. Как этот мальчишка еще может бегать после такой утомительной дороги? А он, Каллист, так устал — он вдруг понял это. Наверняка, в Новом Риме есть общественные бесплатные бани — надо будет сходить туда непременно. Баня оживляет и тело, и душу. А потом — на Лемнос. Фессал пропадет один, бросать его нельзя. Что за глупыш. Ну, куда он побежал, зачем? «Искать вход в иатрейон»! Одна надежда — может, столкнется с настоящей жизнью, как она есть, и поумнеет, перестанет быть таким наивным ребенком. Как жаль, что у них нет раба! Придется самим разузнавать про бани и про корабль. Рабы… У него в распоряжении был всего лишь один раб — с ним он приехал на Кос. И то, через пару месяцев бедный Демокед объелся зеленых яблок и умер от диарреи[128]. Никто не подсказал тогда Каллисту, как ее лечить — теперь-то он бы вылечил тебя, старина Демокед, да уже поздно…

+++

— Заканчивай ругаться, в самом деле, а то и тебе какую-нибудь операцию сделаем! Геморрой прижжем! — пробасил Филагрий, снимая забрызганный кровью и гноем передник.

— Кругом, кругом знаков своих волшебных христианских понаприбивали! — возмущался поселянин в поношенном фракийском хитоне. — И над дверьми, и на ножах своих, и на потолке… Тьфу, тьфу, тьфу, сохрани нас, Зевс Ксений!

— Сейчас доплюешься — заставим весь иатрейон мыть! — заметил спокойно Посидоний.

— Кровью, вестимо, младенческой все позабрызгивали! — не унимался фракиец, забившийся в угол рядом с креслом для вырывания зубов. — Дух захватывает, в глазах темно от гоэтейи вашей галилеянской! Знаки ваши кругом!

— Нет, это невозможно! — заорал Филагрий, отбрасывая ветошь, которой он протирал свой нож. — Сейчас точно прижгу тебе что-нибудь!

— Где ты христиан видишь, скажи на милость? — проговорил приветливо и терпеливо Посидоний. — Нет здесь христиан, дружок. Одни знаки на стенах.

— Зна-аки ваши!.. — измождено стонал в углу фракиец, брызгая слюной.

— Они такие же наши, как и твои, — ответил Посидоний, передавая свой и братнин передники Трофиму и выпуская золотистые кудри из-под кожаного ремешка на свободу.

— Мы не христиане, полоумный ты человек! — добавил Филагрий, с грохотом открывая дверь кованого шкафа с инструментами.

— Семфей, да полно уж тебе, — слабо застонал старик с ложа.

Посидоний уже ловко бинтовал его обеими руками, туры бинтов легко и красиво ложились вокруг поясницы старого фракийца. Трофим деловито и умело поддерживал больного.

— Нам скажут крест и «Хи-Ро» над дверью прибить — пожалуйста, — продолжал невозмутимо Посидоний, закрепляя повязку. — Мы и под «Хи-Ро» прооперируем, если надо. А скажут — Солнце Непобедимое нарисовать, мы и под Солнцем Непобедимым нарывы вскрывать будем.

— А инструменты это не ихние вовсе, а Кесария врача. Он молодым врачам их дать изволили, пока они свои ножи-смилэ[129] кузнецу заточить отдали, — певуче заговорил Трофим, бережно придерживая стонущего деда. — Он христианин, вот он и заказал с крестом и «Хи-Ро» инструменты себе. У лучшего мастера! Почему бы и нет? Имеет право. У него с «Хи-Ро», у Филагрия врача со священным асклепиевым ужом, например.

— Видишь, Семфей, мальчики и не христиане, и богов чтят, а ты себя с ними так себя ведешь! — укоризненно проговорил старый фракиец, после того как Трофим удобно уложил его на постель. — Доброй вам удачи, сыночки!

— Да не чтим мы богов никаких, деревенские ваши головы! — вдруг воскликнул замолчавший было Посидоний. — Нет их вовсе, богов ваших!

— Батюшки мои… — прошептал уже почти пришедший в себя Семфей. — Батюшки… Мать богов, Аполлон врач, не погуби! Еще почище галилейского зловерия! Эпикурейцы вы нечестивые, али как?!

— Да ты глаза-то свои разуй, — неожиданно жестко проговорил Посидоний, и его красивое лицо вдруг стало взрослым и строгим, словно после тяжелой изнуряющей болезни. — Разуй глаза-то и на мир посмотри. Посмотри, что в нем делается! Какие такие твои боги, дурачина? Слепая судьба и все. Кому повезло, тому и счастье.

— Ладно тебе, Донион, — нахмурил брови огромный Филагрий, омывая руки над медным тазом и беря из рук Трофима белоснежное полотенце.

— А что — скажи, не так? Не так? — подскочил к нему брат, лицо которого мгновенно покрылось пунцовыми пятнами. Напуганный Семфей прижался к своему отцу, который громко шептал гимн Матери богов об отвращении зла.

— Почему бесполезный дурак живет до семидесяти лет, набивает себе пузо и не знает печали, а молодой и талантливый человек оступается на крыше и…

Посидоний захлебнулся словами и потряс воздетыми тонкими руками перед знаком «Хи-Ро» у притолоки. Горгонейон на его шее перекрутился на шнурке и свисал теперь на спину.

— …и мозги — по всей мостовой?! Почему? Боги, говоришь? Да?! Какие такие твои боги?! Да на что они? На что они мне? Я не верю в них! Ни в каких! Понял, Фила? Понял? Почему Артемида нашу мать из петли не вынула? Почему Асклепий с Аполлоном смотрят, как наш отец в параличе лежит и под себя ходит?! И ничего нельзя сделать! И почему Зевс не видит, как у Каллиста врача отняли имение, и он — сын патриция, да, Фила! — теперь работает за жалованье помощником архиатра! А если видит, что же он молчит? Послал бы стрелу в…

Филагрий заткнул рот брату ребром своей огромной ладони.

— С ума сошел? — прошептал он. — На остров захотел? В ссылку?

— Ох, мать Кибела-Деметра, — заплакал старик фракиец. — Не покарай! Поправлюсь, жертву тебе принесу, за себя и за мальца этого… Руки у него золотые, сердце доброе… Не попусти погибнуть нам всем в нечестии!

— Не бойся, не погибнем! — отчаянно и весело сказал Филагрий, усаживая брата в зубное кресло и наливая ему неразбавленного вина. Посидоний жадно отпил, молча откинулся на пологую спинку, взял зубные щипцы-одонтагру и начал меланхолично ими пощелкивать.

— Вот и Телесфор к нам пришел! — вдруг сказал Филагрий без тени удивления, как будто Телефоры давно уже ходили к ним в иатрейон толпами. — У нас свой Телесфор есть, дед, смотри! Поправишься, никуда не денешься! Фессалушка, заходи!

— Фессал!

Ученик Каллиста в запыленном плаще растерянно стоял на пороге иатрейона.

Посидоний вылетел из зубного кресла и заключил Фессала в объятия. Трофим, вскрикнув, выронил медный таз — тот с мелодичным звоном упал на каменный пол, и ручейки воды заструились по сухим плитам.

— Молодой барин! Фессалион! А Каллист врач с вами прибыть изволили?

— Каллист врач остался там, у главного входа, — смог вымолвить Фессал после того, как его дружески помяли и Посидоний, и Филагрий.

— Как так — у входа? Тоже стал бояться галилейских знаков, что ли? Не шути так, Фессалион!

— Его раб не впустил… — тяжело дыша после перенесенных объятий Филаргия, проговорил Фессал.

— Раб?! Не впустил?! — хором закричали братья.

— Асклепий Сотер! Совсем Гликерий с ума сошел! — завопил Трофим. — Бегу! Бегу!

Но далеко убежать ему не пришлось, потому что в иатрейон вошли две женщины — одна высокая, еще не старая, полная матрона в темно-синей столе, другая, семенившая за ней, — худенькая, пожилая, в черной одежде. Несмотря на такую разницу во внешности, в их лицах проглядывало неуловимое сходство.

— Трофим, Кесарий еще не вернулся? — спросила первая женщина с сильным гортанным каппадокийским выговором, и Фессал удивился властной интонации ее голоса, сразу напомнившей ему речь константинопольского архиатра.

— Нет, госпожа Горгония, — покачал Трофим головой.

— Ах, где же он? — с волнением в голосе проговорила худенькая старушка в черном. — Его ищут! Опять только что был гонец из сената! Где же он? Его могут заподозрить в государственной измене! Такое творится, а его нет… Решат, что он — перебежчик и отправился к Юлиану в Галлию! Тем более, узнают, что они в детстве вместе играли…

— Мама! — строго произнесла Горгония. — Никто бы никогда не узнал про это, если бы ты сейчас не вспомнила. Кесарий поехал к больным, вполне возможно, что случай сложный, и он задерживается.

— Но его требуют в сенат! — беспокойно говорила Нонна. — Горгония, это ведь не шутки! Где же он? Ты знаешь, где он может быть, Трофимушка?

Верный Трофим молча покачал головой. Братья переглянулись, но промолчали.

— Так это — сам Кесарий иатрос меня сюда прислал на своей повозке из Потамея? — в крайнем изумлении простонал отец Семфея. — Это его дом? Что за чудный человек, да благословят его боги…. А вы его мать, добрая женщина? У него глаза, как у вас — синие, как у Матери богов в нашем храме…

— Дедушка, тебе нельзя много говорить, — ласково сказала Горгония. — О тебе позаботятся, поправишься, и поедешь в свой Потамей.

— Может быть, Гликерий знает, мальчики? — продолжала Нонна, умоляюще глядя на молодых врачей.

— Гликерий?! Госпожа Нонна, да он же френит перенес, — сказал Посидоний небрежно. — Кесарий врач его из жалости выкупил у хозяина и выходил. Голову мы ему овчиной обматывали, соком бузины растирали, корень пиретрума жевать давали, на голову уксус с рутой капали, а в нос — сок плюща… Еле выходили. Он только и может, что горшки мыть. И порой несуразицы такие плетет, что диву даешься, насколько у него от дискразии разум помутился. Избыток черной желчи, да, Фила?

— Избыток, это точно, — пробасил Филагрий. — Давай, Трофим, впусти наконец, Каллиста врача. Стыдно даже! Мы все болтаем, а он у закрытых дверей ждет!

— Каллистион! — радостно всплеснула руками Нонна. — Каллистион приехал, а мы ничего и не знали, Горги! Где же он?

… Каллист полудремал от голода и усталости, поэтому, когда калитка настежь распахнулась и выбежавшая старушка стала его обнимать и целовать, он подумал, что ему снится сон.

— Дитя мое, дитя мое, Каллистион! Голодный, с дороги, усталый! Трофим, баню приготовь немедленно, вели, чтоб на стол накрыли! Вы в гостинице остановились? Сейчас рабов пошлем за вещами… Фессал — это твой братишка? Вы похожи! Кесария нет, уехал по делам, ты не обижайся на него, он всегда у меня такой был, непутевый…

Нонна повела Каллиста в дом — он, опешивший, растерянный, последовал за ней, как Эвридика за Орфеем из подземного царства. Филагрий и Посидоний бросились к нему на шею, Горгония радостно улыбалась ему из-под покрывала, раздавая приказания прислуге. Филагрий влепил здоровую затрещину крутившемуся здесь же Гликерию, и тот захныкал. Нонна снова всплеснула руками, восклицая: «Ах, зачем же?» — «Ничего, это лечение такое по методу книдской школы», — ответил Посидоний за брата. Потом Трофим отвел их в натопленную баню, где был уже накрыт стол с прохладительными напитками и закусками, нубийцы помогли им с Фессалом вымыться, и, наконец, переодетые в чистые хитоны, с пахнущими благовониями волосами, они расположились в триклинии[130] на обеденных ложах.

— Ты ведь никогда еще не возлежал на пирах, Фессал? — засмеялся Каллист. — А тут сразу с дороги — и в триклиний. Видишь, что такое Новый Рим!

Фессал сладко зевнул. Алита, полная и проворная рабыня Горгонии, накрывала на стол. Ужин, который накрыли для них, вполне мог сойти для голодных путешественников за пир.

— Как хорошо! — проговорил Фессал, роняя голову на подлокотник ложа. — Правда, Каллист врач?

— Да, — улыбнулся тот. — А где же Кесарий?

— В асклепейоне, — шепотом произнес Фессал. — Но не говорите этого госпоже Нонне ни в коем случае!