Аппиана горько плакала, уткнувшись в посеребренный вотив, изображающий воспаление вен на правой ноге.

— Я хочу с тобой, дядя! На абатон!

— Аппиана…

— Ты обещал!

— Аппиана! — строже произнес Кесарий. — Сейчас со мной нельзя.

Теперь на нем был надет поверх хитона ослепительно белый передник — плащ он отдал мальчику-служке. Фалассий и белокурый юноша, очень похожий на него, с выпяченной нижней губой, тоже в белых передниках, терпеливо ожидали.

— Вот, смотри — видишь, большие водяные часы? Клепсидра? Там, где Телесфор?

Аппиана, всхлипывая, посмотрела вглубь галереи. Там виднелась статуя совсем юного отрока, у ног которого послушно свилась змея. Он был в диковинном варварском плаще, закрывающим руки до кончиков пальцев, с покрытой глубоким фригийским капюшоном головой. Рядом со статуей по сложной системе чаш переливалась вода.

— Через час я вернусь с абатона и пойдем удалять катаракты.

— Да, маленькая нимфа. Дядя скоро вернется. Надо спешить — энкимесис[88] уже начался, Кесарий врач.

— Будь умницей и жди меня, — безнадежно проговорил Кесарий, пытаясь оторвать руку Аппианы от своего плаща.

— Мне страшно здесь одной, дядя!

— На абатоне еще страшнее, — попытался убедить ее Кесарий.

— Не волнуйтесь, Кесарий иатрос, — раздался голос из-за пурпурной занавеси. Тяжелая ткань заколыхалась, и на галерее появилась молодая женщина с непокрытой головой. Ее русые кудри, переплетенные золотистыми нитями, были уложены в сложную прическу, а плечи едва прикрыты голубым хитоном.

— Ты останешься со мной, дитя мое, — снова зазвучал низкий, грудной голос. — Я расскажу тебе про деяния Пэана… и про то, какие бывают операции.

— Очень хорошо! — заторопился Фалассий, увлекая Кесария в еще шевелящийся, словно живой, проем среди занавесей. Аппиана и женщина в голубом хитоне остались одни на просторной галерее. От женщины пахло имбирем, сирийским нардом и чем-то еще, от чего у Аппианы закружилась голова.

— Видишь, какая ты слабенькая? — с улыбкой сказала женщина, крепко беря ее за руку и отводя к буковой скамье у ног Телефора. — Тебе сразу плохо бы стало на абатоне.

Аппиана упала на скамью.

— Вы… вы — иатромайя? [89]— спросила она боязливо.

— Я — иерия[90] Пэана, — сказала жрица сурово. — И майя[91], конечно. Меня зовут Ия. А как зовут тебя, дитя?

— Аппиана, — сказала племянница архиатра, хотя ей вовсе не хотелось открывать свое имя этой майе Ии.

— Тебе двенадцать лет, — продолжила Ия таким же сурово-загадочным тоном.

— Да, как вы догадались? — от удивления забыла про свои страх и дурноту Аппиана.

— По глазам.

Она взяла девочку за подбородок и посмотрела в ее испуганные глаза тяжелым неподвижным взглядом змеи.

— Нет! — вскрикнула Аппиана, леденея от ужаса. — Христе сосон! Христос, спаси! Кирион, Кандид, Домн, Исихий, Ираклий, Смарагд, Эвноик, Валент, Вивиан, Клавдий, Приск, Феодул, Эвтихий, Иоанн, Ксанфий, Илиан, Сисиний, Ангий, Аетий, Флавий, Акакий, Экдикий, Лисимах, Александр…

— Да ты трусиха, девочка, — брезгливо проговорила Ия, слегка отталкивая ее. — Не кричи так. Здесь храм Асклепия Пэана. Что за имена ты бормочешь?

— Это наши сорок севастийских мучеников! Их вся Каппадокия чтит и не только! Они всегда приходят на помощь в трудный час! — проговорила девочка уже более уверенно. — Я их все назвать могу, но вижу, что они уже помогли, и я больше не боюсь.

— Очень хорошо, — повела плечом Ия. — Только больше не кричи так — дяде руку собьешь. Он как раз оперирует сейчас.

— Я хочу к нему! — решительно заявила Аппиана.

— Он тебе запретил, разве ты не слышала? Пойдем со мной, я дам тебе вкусных яблок и изюма. Ты крещеная?

— Нет еще, — проговорила Аппиана, стискивая во вспотевшей ладони янтарную рыбку на своей груди.

— Хорошо… Чем же ты прогневала богов, что ростом не вышла? Тебе не дашь с виду более десяти лет.

Аппиана, совершив героическое усилие, чтобы не расплакаться, проговорила срывающимся голосом:

— Моя бабушка тоже невысокого роста. И мы не верим в богов. К вашему сведению.

— Не груби старшим, — сказала иатромайя. — Лучше съешь изюма.

Она взяла с блюда у бесшумно приблизившейся рабыни горсть высушенного винограда.

Аппиана посмотрела на нее и вдруг поняла, что Ия — совсем не молода. Ее тощая шея была окольцована глубокими морщинами, заботливо припудренными мукой, а кожа под глазами дрябло обвисла. Только брови у нее были, как у юной девушки — густые, совершенной формы лука, и темные — темнее, чем волосы. Наверное, и волосы когда-то были темнее — но теперь седина делала их пестрыми, как перья курицы. Ия поймала ее взгляд и невесело усмехнулась. Аппиане стало вдруг жаль ее, а страх совсем пропал.

— Извините, пожалуйста, — сказала она вежливо. — Вы не расскажете мне про гипопот… гипосфим… гипоспафизм?

— Если не будешь громко кричать, расскажу, — ответила иатромайя, поднимая ее за руку со скамьи и подводя к большому барельефу из красного дерева, занимавшего почти всю стену галереи.

— Длительные, то есть хронические, как говорил Асклепиад, глазные болезни происходят от неправильной циркуляции…

— Онков и лептомеров? — радостно вставила Аппиана.

— Нет. Не перебивай. Не онков, а питуиты, которая течет в глаза по венам от мозга. От избыточного течения питуиты возникает хроническое глазное гноетечение. Поэтому некоторые искусные врачи могут, рассекая кожу и мышцы черепа, наложить на вены лигатуры[92] — серебряные или медные. Видишь, вот врач с помощниками проводит эту операцию?

Она указала на скрупулезно изображенную сцену в центре. Трое человек в коротких туниках — очевидно, рабы — крепко держали обритого наголо тучного мужчину, сидящего верхом на скамье. Он был, ко всему прочему, привязан к особой доске еще и за подмышки, и за шею. Двое молодых хирургов, держа зажимы и лигатуры наготове, замерли по бокам от оперирующего врача, большим хирургическим ножом рассекающего скальп больного в нескольких местах точными разрезами.

Аппиане уже не так сильно захотелось на абатон.

— Это же… очень больно! — произнесла она, вопросительно глядя на Ию.

— Конечно. Правда, больным дают особый напиток с опием, но все равно — врач должен оперировать очень быстро… У твоего дяди в этом отношении нет соперников, — печально улыбнулась она. — Он — правша на обе руки.

— Как это? — нахмурила брови Аппиана, уже готовая обидеться за честь семьи.

— Ты можешь написать первую букву своего имени? — спросила Ия, подавая ей восковую табличку и серебряный стиль.

— Конечно, — гордо ответила Аппиана, выводя прописную «альфу» настолько красиво, насколько могла.

— А теперь сделай это левой рукой.

Рядом с красивой «альфой», которою похвалил бы даже дядя Григорий, появилась другая, на шатких кривых ногах, словно перенесшая тяжелый сириазис[93].

— Вот видишь? Ты владеешь в полном смысле слова лишь одной рукой. А для твоего дяди нет разницы, в какую руку брать нож или иглу. Ты разве не знала этого?

— Нет… — пристыженно проговорила Аппиана.

— Он, подобно Алесандру Великому, может действовать одинаково правой и левой рукой! А как он делает трахеотомию — один Асклепиад Вифинский, который изобрел эту операцию, наверное, только один и мог ее так искусно делать… Впрочем, Александр Великий, как говорят, тоже спас своего задыхающегося воина, сделав тому трахеотомию своим мечом. Неслучайно у Кесария второе имя — Александр… Вы так мало его цените! — вздохнула Ия. — Неспроста он избегает всех вас.

— Это неправда! — воскликнула Аппиана. — Дядя Кесарий нас любит! Просто он решил остаться в Новом Риме, чтобы принимать правильные законы и помогать бедным и больным!

Ия поморщилась, словно проглотила кислую виноградину.

— Пусть будет так, — проговорила она сквозь зубы. — Видишь, — резко повернувшись, указала она на цветное изображение глаза с широким зрачком цвета морской воды. — Это глаз при приступе глаукомы. Вот это действительно больно. И может наступить полная слепота.

Аппиана внимательно посмотрела на необычный глаз, и он показался ей очень грустным.

Ия рассказывала ей про операцию при птеригиуме. Аппиана почти не слушала ее, потому что ее затошнило с первых же слов о том, как нужно отделять особым ножом веко от роговицы, к которому оно приросло от постоянного воспаления.

— А это — майи? — торопливо спросила она, подойдя к следующему барельефу.

— Да, майи. Одна, старшая, принимает роды, а две поддерживают роженицу. Рожать — еще больнее, чем приступ глаукомы, — добавила Ия, странно усмехаясь. — Ты скоро выйдешь замуж и узнаешь об этом. Ты ведь уже помолвлена?

Аппиана кивнула. Ей было уже совсем не жаль Ию, и она украдкой посмотрела на водяные часы. Вода текла слишком медленно — еще не прошло и половины назначенного дядей времени.

— Все женщины, когда наступает время рожать, вспоминают древних богов, — снова усмехнулась иатромайя. — Тогда они понимают, к кому взывать о помощи.

— А я вот не буду призывать никаких ваших богов! — вызывающе сказала Аппиана. — Я буду Христа призывать.

— Посмотрим, посмотрим, — тяжело произнесла Ия.

— Моя бабушка говорит, что Христос сильнее всех ваших богов, — продолжила Аппиана, дрожа от гнева. — А она знает, она — диаконисса.

— Диаконисса? Бабушка? Как это? Ведь ваши диакониссы — как римские весталки, девы! — передернула плечами Ия, и от нее на Аппиану снова хлынула приторная имбирно-нардовая волна.

— Не только! — щеки Аппианы вспыхнули. — Бывают девы, а бывают и старенькие бабушки… вдовы или… или, если дедушка, например, захотел епископом стать. Но бабушка хотела перед свадьбой убежать с подругой, и стать диакониссой в Египте. А потом испугалась и передумала. А подруга уехала. Наверное, живет сейчас в Египте…. Если не наврала. А бабушка замуж вышла за дедушку и все равно теперь диаконисса. Так что все удачно сложилось.

— Твой дед — христианский епископ? — удивилась Ия. — И отец тебя не крестил?

— Епископ — мой дедушка по матери, — ответила Аппиана, приближаясь к окну. Ей захотелось удрать в сад и там дождаться дядю Кесария. — А папа у меня некрещеный. Ну и что. Многие мученики не успели креститься!

— У Кесария отец — епископ?! — тихо вскрикнула Ия, прижимая руку ко рту.

Аппиане совсем не понравилось, что она так запросто назвала ее дядю «Кесарий», а не «Кесарий иатрос».

— Да. А второй мой дядя, Григорий — пресвитер. Он учился в Афинах и был ритором.

— Григорий?! Григорий Каппадокиец? Это брат Кесария? Он пресвитер?

Ия была крайне возбуждена.

— Вы слышали о нем? — насколько можно сдержанно проговорила Аппиана.

— Я? Слышала? Дитя мое, я заслушивалась им, когда мы были в Афинах, гостили там у родственников. Его колыбель качал Гермес[94], воистину! А брат его, Кесарий — словно сам Дионис… и страдалец он тоже, только вы не понимаете, вы жестокие, христиане! — воскликнула Ия и умолкла.

Аппиане показалось на мгновение, что ее собеседница лишилась разума, и испугалась — может быть, в Ию вселился сам бог Дионис, от которого приходили в неистовство древние? Вдруг она сейчас разорвет Фалассия пополам и начнет танцевать, увившись виноградными лозами?

Но Ия печально вздохнула, отломила цветок желтого ириса и стала медленно вплетать его в свою седую прядь. Аппиана подумала, что, наверное, она была очень красивой в молодости, и опять пожалела ее.

— Вы — жрица Асклепия? Дева Пэана? — пытаясь придать голосу уважительный тон, спросила она, чтобы заполнить неловкую паузу.

— Дева Пэана? Да… дева Пэана… Хорошо быть девой, когда у тебя жив богатый отец, который тебя любит! — злобно процедила Ия, и лицо ее исказила гримаса боли и ненависти.

— А что вы делаете в асклепейоне? — снова спросила Аппиана. Ей больше нравилось задавать вопросы — тогда эта странная женщина не задавала ей свои. — Майя — это же повитуха. Вы здесь повитухой работаете? Здесь же никто не рожает. Это ведь нельзя.

— Да, ты права. Здесь нельзя рожать… и умирать… — сказала Ия, резко сминая нежный цветок в кулаке. — Я варю снадобья для энкимесиса — священного сна. Больные принимают его на абатоне, и им являются боги. Асклепий, человеколюбивейший бог… или его дочь Гигиея, или Панакея, или Иасо, сыновья Махаон или Подалирий, или Телесфор… Сегодня им являлась Гигиейя[95], — сказала она, кусая губы и нервно смеясь.

— То есть вы к ним выходите… — открыла рот Аппиана от изумления.

— Да. Они в полудреме, они думают, что это — дочь Асклепия Сотера. Да. Дочь Сотера[96]. Асклепий соединяет тайну закона Аполлона и тайну страдания Диониса, и поэтому он преодолевает страдания и, как говорят, даже отодвигает от больного неизбежную близкую смерть.

Она швырнула обезображенный ирис за спину.

— Но это же — обман! — воскликнула Аппиана. — А бедные люди потом думают, что есть настоящая Гигиейя! И верят в богов!

— Дитя мое, это не обман, — вздохнула Ия. — Это — образ, который возводит их бренный, плотской ум к высокому первообразу. Они видят меня в обличии богини и верят, что это сама Сотера-Целительница. И это служит к их спасению.

— А мне кажется, к их спасению служит, что дядя согласился их у вас оперировать, — заявила Аппиана. — Если бы не он, никто бы у вас не смог сделать этот гипоф… гипопотафизм. Сам Фалассий асклепиад[97] сказал дяде.

— Какой он асклепиад! — неожиданно зашипела Ия. — Купил родословную. Он из морских купцов, а может, у него в роду и пираты были. Вот мой отец — он точно был асклепиад. Имена наших предков вырезаны на мраморе косского асклепейона. Но наш род угас… угас…

Она прижалась к барельефу, на котором теург вращал колесо с распятой на нем вертишейкой[98] — вдалеке собирались тучи, гоэтейя[99] удалась.

— Если бы не Фалассий, моей дочке было бы уже десять лет… Я бы надевала ей розовый хитон и венок из ирисов и учила бы, как кормить священных ужей из серебряной миски…

К своему ужасу Аппиана увидела, как по напудренным щекам Ии текут крупные слезы, смывая муку и румяна.

— Вы… вы не плачьте, майя Ия, — быстро сказала она. — У вас еще может быть маленькая девочка. Вы еще не такая старая. Вот у моей бабушки есть дальняя родственница, она эллинка, как и вы, зовут ее Элевсиппа, так у нее сын очень поздно родился… и очень здоровый… Митродор назвали. Дар матери.

— Митродор? У него есть рабыня-певица Лампадион? — Ия вытерла глаза.

— Ну да, — растерялась Аппиана. — И секретарь Мамант, — робко добавила она.

— Такой толстый, глупый? — продолжала Ия. — Говорит, что ему Асклепий по ночам является?

Аппиана робко кивнула.

— Ах, Лампадион — добрая, — проговорила Ия, и голос ее потеплел. — Он приезжал, ее привозил. Она меня утешала, и мы вместе и на лошадях катались, как Асклепиад советует при тоске в груди, и еще к матери Исиде в соседний храм ходили и гимны ей пели… Ты не молишься Исиде, а зря, девочка моя!

— Я могу спеть вам гимн Диане, — с готовностью сказала девочка и начала:

— Откуда ты знаешь стихи Катулла? — потрясенно спросила Ия.

— Дядя Кесарий научил, — небрежно ответила Аппиана и продолжила с воодушевлением:

Вдруг большом медном зеркале, у которого стояли обе собеседницы, отразился смутный силуэт идущего к ним с абатона человека. Аппиана закричала изо всех сил:

— Дядя Кесарий! — и бросилась к нему навстречу. Он подхватил ее на руки и поцеловал, спрашивая, не боялась ли она без него.

— Нет, — сказала Аппиана.

Кесарий был бледен, его густые волосы, влажные от пота, прилипли к вискам. Но он улыбался.

— У тебя все получилось, дядя? — шепотом спросила Аппиана. — И гиппопотам, и птеригиум?

— Все получилось, дитя мое. Сейчас отдохнем, и поможешь мне удалять катаракты.

— Кесарий врач, — произнес знакомый низкий голос.

— Ия! Здравствуй. Как ты себя чувствуешь? — мягко спросил Кесарий. Аппиане это не понравилось.

— Хорошо… настолько хорошо, как можно себя чувствовать после всего того, что со мной произошло, — ответила иатромайя, не сводя с Кесария глаз и сжимая тонкие пальцы.

— Ну, вот и хорошо… Тогда перестань пить первый отвар и пей лишь второй. Тот, который с мелиссой. И гуляй больше. Верхом ездить полезно… если Фалассий позволит.

— Не позволит, — сказала Ия, и зло усмехнулась. — Боится, что ускачу.

— Ия! Ты здесь? Опять болтаешь чушь всякую? Быстро принеси чашу! — раздался откуда-то петушиный фальцет Фалассия. Он спускался с молодыми жрецами-иеревсами по незамеченной до этого Аппианой лестнице. Абатон, оказывается, был расположен наверху.

— Она совсем заболтала тебя, дитя? — ласково спросил Фалассий, беря Аппиану за подбородок и суя ей горсть сладких орешков. Кесария обступили юноши, наперебой спрашивая о каких-то непонятных для Аппианы вещах.

— Теперь, после гипоспафизма, самое главное — уход. Может начаться кровотечение из вен, как я объяснял. Ты все понял, Гипподам?

— Да, Кесарий врач, — поклонился губастый юноша. — А после птеригиума — мазь с ликием, индийским нардом, миррой, шафраном и алоэ, на дождевой воде. По прописи.

— Да, можно горечавку вместо ликия. И сирийский нард вместо индийского. Будет в шесть-семь раз дешевле. Как мне показалось, у них не очень-то много средств. Я оставил жене больного баночку коллирия, этого хватит на первое время, а потом, когда основная опасность минует, горечавка будет как раз…

Кто-то попросил показать, как правильно держать нож во время гипоспафизма, и Кесарий, вложив свой серебряный нож с монограммой «Хи» и «Ро» в ладонь смущенного юноши, установил его пальцы в правильную позицию.

— Вот так он не соскользнет, когда будешь проходить фасцию[100]. Ты всегда его чувствуешь, и не он тебя тянет, а ты им владеешь.

— Выпей во славу богов, Кесарий врач! — раздался низкий голос Ии, подносящей золотую чашу с алеющей, как кровь, жидкостью. — Они даровали тебе удачу сегодня.

— Не пей, дядя, — прошептала Аппиана. — Они его отравили!

— Не бойся, малышка! — сказал Кесарий, отводя волосы со лба. — Во славу Бога и Спасителя Иисуса Христа! — воскликнул он, широко чертя крест на лице и груди.

Все, кроме Аппианы, сделали шаг назад.

Кесарий осушил чашу.

— Ну и шутник же ты, — промолвил Фалассий, кусая губы. — Напугал нас насмерть.

— Для вас это было новостью? — ответил Кесарий.

— Зачем произносить это имя в таком месте! — проговорила Ия.

— Мой Бог побеждает на всяком месте, — ответил Кесарий.

— Как знать, как знать… — усмехнулся в бороду Фалассий. — Может быть, все скоро будет иначе… Знаешь, что сказала одна слепая жрица Артемиды в Афинах о двоюродном брате императора Констанция, Юлиане? Который сейчас в Галлии?

— «Этот отрок отопрет эллинские храмы», — пропела Ия.

— Христос Бог побеждал и до Константина. Ему не надо императоров, чтобы побеждать, — отрезал Кесарий. — Извини, Фалассий, мне надо отдохнуть, а потом я займусь катарактами.

…Они шли по аллее вдвоем с Аппианой.

— Что же ты молчишь? Тебя напугала Ия? — спросил Кесарий, гладя светлые волосы девочки.

— Она, наверное, очень несчастная, — сказала Аппиана.

— Да, ты права… Несчастная и больная.

— А чем она больна?

— Этого я тебе не скажу. Врач сохраняет подобные вещи в тайне.

— У нее не может быть детей, я знаю, — сказала Аппиана. — Бедная.

Кесарий погладил ее по голове.

— А правда, что рожать очень больно? — спросила Аппиана.

Кесарий молча прижал ее к себе.

— Когда тебе придет время рожать, я сам приеду и приму твоего первенца, — сказал он, наконец.

— Это будет твой внучатый племянник! — засмеялась Аппиана. — А ты ведь совсем не старый, дядя Кесарий! И я назову его в честь тебя!

— Спасибо, — засмеялся Кесарий.