Ночь спустилась по заснеженной дороге, идущей с гор. Тьма поглотила деревню, каменную башню замка Вермаре, курган у дороги. Тьма стояла по углам замковых комнат, сидела под огромным столом и на каждой балке, ждала за плечами каждого человека у очага.

Гость сидел на лучшем месте, на угловом сиденье, выступающем с одной стороны двенадцатифутового очага. Хозяин, Фрейга, владетель замка, граф Монтайнский, сидел со всем обществом на камнях очага, хотя и ближе к огню, чем остальные. Скрестив ноги, положив большие руки на колени, он упорно смотрел на огонь. Он думал о худшем часе, который он узнал за свои двадцать три года, о поездке на охоту, три осени назад, к горному озеру Малафрена. Он думал о том, как тонкая варварская стрела вонзилась в горло его отца; он помнил, как холодная грязь текла у него по коленям, когда он преклонил колени у тела отца в камышах, в окружении темных гор. Волосы его отца слегка шевелились в воде озера. И был странный вкус во рту – вкус смерти, как будто облизываешь бронзу. Он и теперь ощущал вкус бронзы. Он слушал женские голоса в комнате наверху.

Гость, странствующий священник, рассказывал о своих путешествиях. Он пришел из Солария, что располагался внизу на южных равнинах. Даже у купцов там каменные дома, сказал он. У баронов дворцы и серебряные блюда, и они едят ростбиф. Вассалы и слуги графа слушали с раскрытым ртом. Фрейга, слушая, чтобы занять время, хмурился. Гость уже пожаловался на конюшни, на холод, на баранину на завтрак, обед и ужин, на ветхое состояние вермарской церкви и на то, как там служили мессу. «Арианизм!» – бормотал он, втягивая воздух и крестясь. Он говорил старому отцу Егусу, что все в Вермаре прокляты: они получили еретическое крещение. «Арианизм, арианизм!» – прокричал он. Отец Егус, съежившись, думал, что Арианизм – это дьявол, и пытался объяснить, что никто в его приходе никогда не был одержим, кроме одного из графских баранов, который имел один желтый глаз, а другой голубой и боднул беременную девушку, так что она выкинула ребенка, но они побрызгали святой водой на барана, и с ним более не было хлопот, он действительно стал хорошим бараном, и девушка, которая была беременна, не состоя в браке, вышла замуж за хорошего крестьянина из Бары и родила ему пятерых маленьких христиан в один год. «Ересь, прелюбодеяние, невежество!» – ругался чужеземный священник. Теперь он молился двадцать минут, прежде чем есть его баранину, забитую, приготовленную и поданную руками еретиков. «Чего он хочет? – думал Фрейга. – Ожидал ли он удобств зимой? Считает ли он нас язычниками, с этим его „арианизмом“? Он точно никогда не видел язычников, маленьких, черных, ужасных людей Малафрены и дальних холмов. И точно в него никогда не выпускали варварскую стрелу. Это бы научило его различать язычников и христиан», – думал Фрейга.

Когда гость вроде бы кончил хвастаться до поры до времени, Фрейга сказал мальчишке, который лежал рядом с ним, подперев подбородок рукой:

– Спой нам песню, Гилберт.

Мальчишка улыбнулся и сел и начал высоким, приятным голосом:

Долгое монотонное пение продолжалось; Гилберт начал с середины и закончил на середине, задолго до смерти Александра «в холмах вечерней порой». Это не имело значения, они все знали ее от начала и до конца.

– Почему вы разрешаете мальчишке петь о языческих королях? – спросил гость.

Фрейга поднял голову:

– Александр был величайшим королем христианского мира.

– Он был греком, языческим идолопоклонником.

– Без сомнения, вы знаете другую песню, не так, как ее поют у нас, – вежливо объяснил Фрейга. – У нас в ней слова такие: «Христа призывал он, крестом себя осенял».

Некоторые из его людей улыбнулись.

– Может, ваш слуга споет нам лучшую песню, – добавил Фрейга, ибо его вежливость была искренней.

И слуга священника, не заставив себя долго упрашивать, начал гнусаво петь духовную песню о святом, который жил двадцать лет в отчем доме неузнанным, питаясь объедками.

Фрейга и его домочадцы слушали зачарованно. Новые песни редко доходили до них. Но певец скоро остановился, прерванный странным пронзительным воем откуда-то снаружи. Фрейга вскочил на ноги, вглядываясь в темноту зала. Затем он увидел, что его люди не сдвинулись с места, что они в молчании смотрят на него. Снова негромкий вой послышался из комнаты наверху. Молодой граф сел.

– Закончи свою песнь, – сказал он.

Слуга священника быстро пробормотал остальную часть песни. Тишина сгустилась, когда он закончил.

– Ветер поднимается, – тихо сказал один из приближенных графа.

– Злая это зима.

– Снега по пояс, на перевале от Малафрены вчера.

– Это их рук дело.

– Кого? Горного народа?

– Помнишь выпотрошенную овцу, которую мы нашли прошлой осенью? Касс сказал тогда, что это дьявольский знак. Они убили для Одна, он имел в виду.

– Что еще это может означать?

– О чем вы? – потребовал чужеземный священник.

– Горный народ, сударь священник. Язычники.

– Что за Одн?

Молчание.

– Ну, сударь, может, лучше не говорить об этом.

– Почему?

– Ну, сударь, как вы сказали о пении, лучше о святом нынче вечером. – Касс, кузнец, говорил с достоинством, только поглядывая наверх, чтобы указать на комнату над головой, но другой, парнишка с болячками вокруг глаз, пробормотал:

– Курган имеет уши, Курган слышит…

– Курган? Тот холмик у дороги, вы имеете в виду?

Молчание.

Фрейга повернулся к священнику.

– Они убивают для Одна, – сказал он мягким голосом, – на камнях, рядом с курганами в горах. Что внутри курганов, никто из людей не знает.

– Бедные язычники, нечестивцы, – печально пробормотал отец Егус.

– Алтарный камень в нашей церкви из Кургана, – сказал Гилберт.

– Что?

– Закрой свой рот, – сказал кузнец. – Он имеет в виду, сударь, что мы взяли камень на вершине горки из камней, рядом с Курганом, большой кусок мрамора; отец Егус освятил его, и нет в нем зла.

– Прекрасный камень для алтаря, – согласился отец Егус, кивая и улыбаясь, но в конце фразы сверху снова донесся вой. Отец Егус склонил голову и зашептал молитвы.

– Вы молитесь тоже, – сказал Фрейга, смотря на путника.

Тот пригнул голову и начал бормотать, поглядывая на Фрейгу уголком глаза.

Замок обогревался только очагом, и рассвет застал большинство из них на том же месте: отец Егус свернулся, как старая мышь в камышах, странник привалился в закопченном углу, руки сложены на животе, Фрейга лежал навзничь, как человек, убитый в сражении. Его люди похрапывали кругом, во сне начиная было, но не заканчивая жестов. Фрейга проснулся первым. Он перешагнул через тела спящих и поднялся по каменным ступенькам на верхний этаж. Ранни, повитуха, встретила его в прихожей, где несколько девушек и собак спали на груде овечьих шкур.

– Нет еще, граф.

– Но уже прошло две ночи.

– Ах, она только начала, – сказала повитуха оскорбленно. – Должна же она отдохнуть, разве нет?

Фрейга повернулся и тяжело спустился по винтовой лестнице. Женское презрение давило на него. Все женщины, весь вчерашний день; их лица были суровы, они были поглощены в свои мысли; они не обращали на него внимания. Он находился снаружи, за бортом, незначительный. Он не мог ничего сделать. Сев за дубовый стол, он закрыл лицо руками, стараясь думать о Галле, своей жене. Ей было семнадцать; они поженились десять месяцев назад. Он думал о ее круглом белом животе. Пытался думать о ее лице, но не чувствовал ничего, кроме вкуса бронзы на языке.

– Дайте что-нибудь поесть! – крикнул он, стукнув кулаком по столу, и замок Вермаре рывком пробудился от серой спячки утра.

Мальчишки забегали, собаки затявкали, мехи заревели на кухне, люди потягивались и сплевывали у огня. Фрейга сидел, зарыв голову в руках.

Женщины спустились, по одной или по две, к остальным у огромного очага и поклевали пищу. Их лица были суровы. Они говорили друг с другом, не обращаясь к мужчинам.

Снегопад прекратился, и ветер дул с гор, наваливая сугробы у стен и хлевов, ветер настолько холодный, что как ножом перехватывал дыхание в горле.

– Почему Слово Божье не донесено до тех горных людей, жертвоприносителей овец? – это был пузатый священник, говорящий с отцом Егусом и человеком с болячками вокруг глаз, Стефаном.

Они помедлили, сомневаясь, что верно поняли слово «жертвоприносители».

– Они не только овец убивают, – неуверенно сказал отец Егус.

Стефан улыбнулся.

– Да, да, да, – сказал он, покачивая головой.

– О чем вы? – Голос странника был резок, и отец Егус, слегка съежившись, произнес:

– Они… они также убивают коз.

– Овцы или козы, какая разница? Откуда они пришли, эти язычники? Почему им разрешают жить в христианской стране?

– Они всегда жили здесь, – недоуменно ответил старый священник.

– И вы никогда не пытались принести им учение Святой Церкви?

– Я?

Это была хорошая шутка; мысль о том, как маленький старый священник идет в горы, – так что смеялись все долго. Отец Егус, хотя и не был тщеславен, возможно, почувствовал себя немного уязвленным, так как заметил довольно сухо:

– У них свои боги, сударь.

– Их идолы, их бесы, их, как они это называют… Одн?

– Потише, священник, – внезапно вмешался Фрейга. – Обязательно вам называть это имя? Вы не знаете молитв?

После этого путник стал менее надменен. После того как граф резко к нему обратился, чары гостеприимства были разрушены, лица, которые смотрели на него, сделались суровы. В эту ночь его снова усадили в углу у огня, но он сидел там съежившись, не разводя колени для тепла.

Не было песен у очага в ту ночь. Люди говорили приглушенно, умолкая от молчания Фрейги. Тьма ждала за их плечами. Не было ни звука, кроме завываний ветра снаружи и завываний женщины наверху. Она была тиха весь день, но теперь хриплый, глухой крик шел снова и снова. Фрейге казалось невозможным, что она еще могла кричать. Она была худой и маленькой, она не могла нести в себе столько боли.

– Что за проку от них, там наверху! – разорвал он тишину; его люди посмотрели на него, ничего не сказав. – Отец Егус! Есть какое-то зло в этом доме.

– Я могу только молиться, сын мой, – испуганно сказал старик.

– Тогда молись! У алтаря!

Он поторапливал отца Егуса, шедшего перед ним, в черный холод, через двор, где сухой снег кружился, невидимый на ветру, к церкви. Через некоторое время он вернулся один. Старый священник обещал провести ночь на коленях у огня в небольшой келье за церковью. У огромного очага только чужеземный священник еще бодрствовал. Фрейга сел на камни и долго ничего не говорил.

Странник посмотрел вверх и вздрогнул, увидев, что голубые глаза графа направлены прямо на него.

– Почему вы не спите?

– Мне не спится, граф.

– Лучше было бы, если бы вы спали.

Путешественник нервно моргнул, затем закрыл глаза и попытался сделать вид, что спит. Он подглядывал через полузакрытые веки за Фрейгой и пытался повторять, не шевеля губами, молитву, обращенную к своему святому покровителю.

На взгляд Фрейги, он выглядел как толстый черный паук. Лучи тьмы исходили от его тела, паутиной затягивая комнату.

Ветер стихал, оставляя тишину, в которой Фрейга слышал стоны жены – сухой, слабый звук.

Огонь угасал. Канаты и сети тьмы все плотнее и плотнее запутывались вокруг человека-паука в углу у очага. Крошечные блестки показались у него под бровями. Нижняя часть лица тихонько двигалась. Он углубился в свои заклинания. Ветер затих. Не было ни звука.

Фрейга встал. Священник посмотрел вверх на широкую золотую фигуру, вырисовывающуюся в темноте.

– Идемте со мной, – сказал Фрейга, но священник от страха не мог сдвинуться с места. Фрейга взял его за руку и рывком поставил на ноги.

– Граф, граф, чего вы хотите? – прошептал он, пытаясь освободиться.

– Идемте со мной, – сказал Фрейга и повел его по каменному полу, через темноту, к двери.

Фрейга был в овчинном тулупе, священник только в шерстяной рясе.

– Граф, – выдохнул он, труся рядом с Фрейгой через двор, – холодно, можно замерзнуть до смерти, могут встретиться волки…

Фрейга сбросил тяжелые засовы внешних ворот замка и открыл одну створку.

– Иди, – сказал он, указывая вложенным в ножны мечом.

Священник остановился.

– Нет, – произнес он.

Фрейга вытащил меч из ножен, короткий толстый клинок. Тыча его концом в зад под шерстяной рясой, он вывел священника за ворота, повел по деревенской улице к дороге, что вела в горы. Они шли медленно, так как снег был глубок и их ноги проваливались в сугробы при каждом шаге. Воздух теперь был необычно неподвижен, как будто замерз. Фрейга посматривал вверх на небо. Над головой между высокими прозрачными облаками сияли, образовывая фигуру, похожую на рукоять меча, три ярких звезды. Некоторые называли фигуру Воин, другие – Молчаливый, Одн Молчаливый.

Священник бормотал одну молитву за другой, скороговоркой, со свистом переводя дух. Один раз он споткнулся и упал лицом в снег. Фрейга рывком поставил его на ноги. Тот посмотрел вверх на лицо юноши в свете звезд, но ничего не сказал. Он продолжал волочить ноги, молясь негромко и упорно.

Башня и деревня Вермаре темнели позади; вокруг лежали голые холмы и равнины снега, бледные в свете звезд. Рядом с дорогой торчал бугор, меньше чем в рост человека, напоминающий формой могилу. Рядом с ним, не покрытый снегом из-за ветра, стоял невысокий толстый столб или алтарь из неотесанных камней. Фрейга взял священника за плечо и потащил с дороги к алтарю рядом с Курганом.

– Граф, граф… – выдохнул священник, когда Фрейга схватил его за голову и отогнул ее назад. Его глаза казались белыми в свете звезд, рот был открыт в пронзительном крике, но крик вышел только клокочущим свистом, когда Фрейга перерезал его горло.

Фрейга заставил тело согнуться над алтарем и резал и рвал толстую рясу, пока не смог вспороть живот. Кровь и внутренности брызнули на сухие камни и окутались паром на сухом снегу. Выпотрошенное тело упало вперед на камни, как пустая одежда, руки болтались.

Живой человек опустился на тонкий, сдутый ветром снег рядом с Курганом, все еще держа в руках меч. Земля сотрясалась и вздыхала, и крики раздавались в темноте.

Когда он поднял голову и огляделся, все переменилось. Небо, беззвездное, поднималось высоким бледным сводом. Холмы и далекие горы были ясно различимы, не отбрасывали теней. Бесформенное тело на алтаре было черно, снег у подножия Кургана был черен, руки Фрейги и клинок черны. Он пытался оттереть руки снегом, и жгучая боль привела его в сознание. Он встал – перед глазами у него поплыло – и, пошатываясь на негнущихся ногах, пошел назад в Вермаре. Пока шел, он чувствовал, что западный ветер, мягкий и влажный, поднимаясь вместе с днем, несет оттепель.

Гильберт разводил огонь, Ранни стояла у огромного очага. Ее лицо было серым и опухшим. Она с усмешкой проговорила:

– Ну, граф, вы как раз вовремя вернулись!

Он стоял, тяжело дыша, с вялым лицом, и не говорил.

– Пойдемте тогда, – сказала повитуха.

Он последовал за ней по винтовой лестнице. Солома, которая устилала пол, была сметена к камину. Галла снова лежала в широкой постели, в брачной постели. Ее закрытые глаза глубоко запали. Она тихо посапывала.

– Ш-ш-ш! – сказала повитуха, когда он хотел было приблизиться к жене. – Тише! Посмотрите сюда.

Она подняла туго замотанный сверток.

Через некоторое время, когда он все еще ничего не произнес, она резко выдохнула:

– Мальчик. Прекрасный, большой.

Фрейга протянул одну руку к свертку. Его ногти были покрыты коричневой коркой.

Повитуха прижала сверток к груди.

– Вы холодный, – сказала она резким оскорбленным шепотом. – Вот. – Она отогнула край материи, чтобы показать на мгновение крохотное розовое человеческое личико в свертке, затем снова его опустила.

Фрейга подошел к подножию кровати и встал на колени на полу и сгибался до тех пор, пока не коснулся лбом каменного пола. Он бормотал: «Господи Иисусе Христе, благодарю Тебя, воздаю хвалу Тебе…»

Епископ Солария так и не узнал, что сталось с его посланником на севере. Вероятно, он по усердию забрел слишком далеко в горы, где еще обитали язычники, и принял мученический венец.

Имя графа Фрейги долго жило в истории его провинции. При нем был основан бенедиктинский монастырь в горах над озером Малафрена. Стада графа Фрейги и меч графа Фрейги кормили и защищали монахов в их первую тяжелую зиму. На плохой латыни в их хрониках, черными чернилами на прочном пергаменте, он и его сын после него упоминались с признательностью, как верные стражи Церкви Господней.