Пьера считала, что никто не обратит особого внимания на то, что она разорвала помолвку с Дживаном Косте. Ну, пусть посплетничают немного, это ее совсем не беспокоило. Единственные люди, чье мнение, кроме отцовского, было для нее важно, – это семейство Сорде, но у них и своих забот хватало. Пьера была уверена, что Сорде будут на ее стороне. Однако все получилось совсем по-другому. Гвиде и Элеонора, знакомые с Дживаном Косте, воспринимали его как жениха Пьеры и, обнаружив, что помолвка расторгнута, а Дживан через день уехал обратно, этого Пьере не простили. Собственно, главный удар приняла на себя Лаура. Никто из старших Сорде ничего прямо Пьере не говорил, но Гвиде перестал с ней шутить, не улыбался ей и не обращался к ней на «ты». И Пьера понимала, что лишилась его благосклонности, и, возможно, навсегда – такой уж это был человек.

– Если он для нее слишком стар, – заявил Гвиде Лауре, – она могла бы это понять гораздо раньше! Эти двадцать лет разницы были между ними и в прошлом году. Разве можно сперва дать кому-то слово, а потом взять его назад?

– И все же расторгнутая помолвка лучше, чем неудачный брак, – отвечала Лаура не менее упрямо. – Кроме того, Пьера своего жениха не обманывала. Она просто попросила его подождать. Это он настоял, чтобы помолвка была расторгнута.

– Потому что понимал, что она все равно рано или поздно и сама к этому придет и свое обещание нарушит. Не сомневаюсь.

– Я просто не понимаю, – вздохнула Элеонора, – чего же она хочет? И почему все произошло так внезапно? Ведь до Крещения даже намека на что-либо подобное не было! А теперь она твердит, что хочет остаться здесь. Но разве это так уж хорошо? Что она будет здесь делать, когда умрет граф Орлант? А ведь тот день, когда она останется одна, не за горами, и она это понимает. К тому же, если она останется, ей придется заниматься хозяйством. Неужели она этого хочет? Не верю!

– Я не знаю точно, чего именно она хочет, но если она хочет остаться в Вальторсе, то, уж наверное, отдает себе отчет в том, что имение требует определенных забот, – сердито отбивалась Лаура.

– Ну еще бы! – насмешливо заметил Гвиде и, тяжело ступая, направился к двери. – Похоже, нам придется в конце концов оставлять свои земли женщинам. А то и вообще чужакам.

Элеонора и Лаура промолчали, и Гвиде вышел за порог. По его чересчур прямой спине было видно, как он напряжен и как тяжело у него на душе.

Элеонора вновь принялась было за работу, но вскоре опять подняла голову, не в силах успокоиться. Когда она снова заговорила, ее нежный голос звучал устало и печально:

– Знаешь, я, в общем-то, девочку не виню. Но по-моему… Столько бессмысленных потерь кругом!.. И человек этот мне нравился.

– И мне он нравился, мама! И Пьере тоже. Но он был… чересчур добрый.

Ее слова заставили Элеонору улыбнуться.

– Замечательно! – сказала она. – Но в таком случае объясни мне, чего же вы все-таки хотите? Вы обе? Если хорошие и добрые женихи вас не устраивают? Между прочим, здесь, у нас в горах, не так уж и много хороших и добрых женихов! А на молодых людей из долины вы и смотреть не желаете – все боитесь, что они вас из дома увезут. Скажи, за кого же вы замуж-то собираетесь?

– А я не знаю, хочу ли я замуж, – спокойно ответила Лаура. – Где те простыни, что починить нужно?.. Хотя Пьера, как мне кажется, замуж все-таки выйдет. Со временем. И она прекрасно справится и с хозяйством Вальторсы; во всяком случае, лучше, чем граф Орлант. Ее всегда дела имения интересовали куда больше, чем обычные женские заботы по дому. И я очень сомневаюсь, что кто-то из молодых людей сумеет увлечь ее настолько, чтобы она согласилась отсюда уехать! Скорее уж ее будущему мужу придется сюда переехать и ей помогать…

– Простыни, по-моему, там, в нижнем ящике стола, дорогая… Ну хорошо, а как насчет тебя?

– Во-первых, я бы тоже очень хотела, чтобы папа позволил мне помогать ему по хозяйству. – Голос Лауры звучал уверенно и настойчиво, и мать встревоженно на нее взглянула. – Мне бы хотелось стать ему настоящей помощницей.

– И работать в поле?

– Нет, совсем не обязательно… Я прекрасно понимаю, что могу и умею далеко не все… Но ведь ты и сама знаешь, мама, что сейчас папа очень многие дела совсем забросил. Например, счета. А вести счета, или продавать собранный урожай, или ездить по различным хозяйственным делам в Партачейку – все это я бы могла, всему этому я могла бы научиться! И я бы помогала ему… пока Итале не вернется.

Элеонора молчала, и Лаура совсем тихо прибавила:

– Я знаю… папе подобные идеи не по вкусу.

– Он абсолютно уверен, дорогая, что у каждого в жизни своя роль и ее нужно постараться исполнять как можно лучше. Мужчинам, женщинам, господам, слугам… Он уверен, что каждый должен делать то, что ему предназначено судьбой. И пытаться идти наперекор судьбе – затея напрасная, сулящая безумие или… гибель. – Последнее слово Элеонора произнесла почти шепотом.

– И ты, мама, тоже так считаешь?

Нет, не могла Элеонора выбрать между мужем и сыном! А потому лишь покачала головой и сказала обреченно:

– Не знаю я ничего, Лаура!

– Неужели папе так трудно научить меня хотя бы в счетах разбираться? Неужели мне нельзя даже попросить его об этом?

– Конечно же можно! Попробуй попроси. – Теперь Элеонора заговорила гораздо увереннее и посоветовала дочери: – Поговори с Эмануэлем. Мне почему-то кажется, он будет на твоей стороне.

Но Лаура лишь молча покачала головой.

– Но почему? – удивилась Элеонора. – Или, может быть, ты с ним уже говорила?

– Нет. Я не говорила с ним и не могу. Понимаешь, дядя считает, что… это он виноват в том, что случилось с Итале, что папа винит его за это… И у меня даже язык не поворачивается просить его поговорить с папой обо мне. Да он и не захочет вмешиваться.

– А по-моему, очень даже захочет, – сказала Элеонора. – Вот погоди, он скоро вернется, и мы посмотрим!

Эмануэль уехал в Красной в конце февраля, получив от Брелавая еще одно письмо. Письмо было очень короткое; Брелавай писал, что они получили официальное подтверждение ареста Итале и вынесенного ему приговора. Итале содержится в тюрьме Сен-Лазар в Ракаве. В письме все это сообщалось очень сухо и осторожно: на первое письмо Брелавая Гвиде так и не ответил, а тот, видимо, ожидал все же хоть какого-то отклика.

– По-моему, ты все-таки должен ему написать, – сказала мужу Элеонора.

– С какой стати?

– Хотя бы поблагодарить!

– За сообщение о том, что мой сын в тюрьме? Какой благодарности могут ждать от меня люди, которые его погубили?

– Никто его не губил! – взорвалась Лаура. – Он сам этот путь выбрал. А в тюрьму угодил благодаря усилиям нашего дорогого правительства и его неугомонной полиции! И если ты, папа, не напишешь Брелаваю и не поблагодаришь его за попытку помочь Итале и за верность ему, то я сама ему напишу!

– Не посмеешь, – сказал Гвиде, и Лаура действительно писать не стала.

Отец Брелаваю все-таки написал, а также отправил начальнику тюрьмы Сен-Лазар письмо, написанное под руководством Эмануэля, на которое, разумеется, ответа не получил. Зато Брелавай откликнулся мгновенно, и в его письме было столько бодрости и неугасающей надежды, что Эмануэль решился сам поехать в Красной, встретиться там с Брелаваем, попробовать все же подать апелляцию и добиться свидания с Итале. А если все это не удастся, то хотя бы получить разрешение на переписку с ним.

Однако в марте он вернулся назад ни с чем. Стефан Орагон осторожно – ибо осторожность была обратной стороной его ораторской пылкости – прощупал почву и обнаружил, что в этом направлении нельзя сделать ни шагу: все, кого арестовали в восточных провинциях в ноябре – декабре, должны были служить наглядным примером для остальных и для властей было очень важно, чтобы они исчезли без следа; привлечь внимание к одному из них значило поставить его под удар. Лишь если эти люди станут или будут казаться незначительными, появится надежда через какое-то время их вызволить. «Каждый раз, когда вы произносите фамилию Сорде, вы опускаете на окошко в его темнице еще одну решетку, – сказал Орагон Эмануэлю. – Можно лишь пожалеть, что у вас одинаковые фамилии. Во всяком случае, пока вы здесь, в Красное, это только вредит Итале…» И Эмануэль, страшно огорченный, с тяжелым сердцем, поспешил оттуда уехать.

– Я не знал, – говорил он впоследствии брату, – просто понятия не имел, насколько это ужасно! Я думал, что законы… Я ведь юрист, Гвиде, я полагал, что знаю, в чем сила закона. Но оказалось, что я ничего об этом не знаю! Господи! А я-то, дурак, считал, что Закон черпает свою силу в Справедливости!

В октябре из Ракавы пришло письмо с отказом на просьбу Гвиде о свидании или разрешении писать заключенному.

– Значит, им понадобилось восемь месяцев, чтобы прислать мне это? – Гвиде скомкал письмо дрожащими руками.

В начале 1829 года по совету Орагона он написал губернатору провинции Полана, возобновив свою просьбу. Но ответа так и не получил. В марте Эмануэлю, который все это время переписывался с Брелаваем и другими тамошними друзьями Итале, частным образом доставили записку от Дживана Карантая:

С недавних пор в восточных и северных провинциях семьи арестованных и подозреваемых в преступлениях против правительства находятся под пристальным надзором полиции; в отдельных случаях членов таких семей могут также арестовать и подвергнуть допросу. А потому было бы лучше, если бы Вы в сложившихся обстоятельствах на какое-то время прекратили всякие контакты с нами. Мы, безусловно, постараемся держать Вас в курсе всех событий, но только не с помощью почты, которой теперь уделяется особое внимание…

Весна была мягкой, но в апреле, когда персиковые сады были в цвету, вдруг ударил мороз и продержался целые сутки. Весь урожай, разумеется, погиб. Это был поистине убийственный удар для тех, кто занимался исключительно садоводством. Гвиде, который получал доход в основном за счет торговли зерном и виноградом, мог позволить себе как-то поддержать своих арендаторов в столь неудачный год; но и его коснулось это бедствие: десятки акров прекрасных ухоженных персиковых садов стояли пустыми. В мае и июне он часто ходил туда и подолгу бродил по траве между деревьями, а потом, тяжело ступая, возвращался домой хмурый и напряженный. В июле из Ракавы пришел второй письменный отказ на его прошение о переписке с сыном. В тот вечер Гвиде долго не мог уснуть, хотя лег очень поздно; он лежал без сна, не зажигая огня и довольствуясь светом далеких звезд. По беззвучному дыханию Элеоноры он понимал, что и она тоже не спит, а потому сказал негромко, но довольно сердито:

– Ты не должна ночи напролет думать о нем!

Элеонора не ответила.

– Постарайся все же уснуть. Эти бессонные ночи до добра не доведут, – уже более мягко проворчал он.

– Я знаю.

Они лежали рядом и молчали, слушая, как плывет над миром теплая летняя ночь и в кустах вдоль дороги стрекочут кузнечики.

– Милый мой, милый! – воскликнула Элеонора, поворачиваясь к мужу и нежно обнимая его; но даже она, основа всей его жизни, его единственная вечная радость, не могла его утешить.

В ту ночь не спала и Лаура. Окно ее спальни выходило на поля, где неумолчно звенели кузнечики и цикады. В июне Лауре исполнилось двадцать три. Именно этот возраст она давно уже определила для себя как некий водораздел. Когда-то двадцать три года казались ей невероятно далекими, практически недосягаемыми. Так было даже в двадцать лет. Но когда ей все же действительно стукнуло двадцать три, она решила: все, юность прошла, пора становиться мудрее, пора жить более размеренной жизнью, пора наконец перестать метаться – в общем, пора стать настоящей женщиной.

Но пока что она не чувствовала в себе ни уверенности, ни мудрости, и вообще ей было хуже, чем когда-либо прежде, а что самое страшное, она все острее ощущала свое одиночество.

Три недели назад, днем, к ним забежала Пьера и предложила Лауре почитать вслух какую-то книгу. Они устроились на своем излюбленном месте у лодочного сарая, но книгу так и не открыли. Пьера, очень оживленная и очень хорошенькая в новом цветастом ситцевом платьице, явно хотела что-то рассказать своей лучшей подруге.

– Ну? – сказала наконец Лаура, довольно лениво и как бы поддразнивая. – Я ведь тебя ни о чем не спрашиваю, верно? Так что, пожалуйста, скажи уж сама, о чем я должна тебя спросить?

– Ни о чем! Ну хорошо, спроси: кто сделал мне предложение? – Пьера вспыхнула и дунула на белую головку одуванчика.

– Господи! Да ты охотница за трофеями! И сколько еще раз Сандре будет просить твоей руки?

Александр Сорентай, бессовестно обманутый дочерью адвоката Марией Ксеней, сбежавшей за две недели до свадьбы с каким-то коробейником из Вермаре и с тех пор ни разу не появившейся в Партачейке, некоторое время глубоко страдал. Этот жестокий обман затмил даже вялотекущие сплетни о разорванной помолвке Пьеры. Впрочем, страдал Александр недолго и вскоре возобновил осаду другой крепости, Пьеры, которая была его первой любовью и с которой он даже был когда-то тайно помолвлен. На сей раз он ухаживал за ней в открытую, почти демонстративно, не стыдясь и не опасаясь повредить ее репутации, поскольку все видели безуспешность его попыток. «Все ухаживает и ухаживает за ней, а она-то все его отшивает и отшивает», – сказала Марта Астолфея, и все приняли это как итог. «Ну что, все ухаживает?» – непременно спрашивал Эмануэль, когда Пьера с отцом заходили к Сорде в гости и после ужина все усаживались на знаменитой террасе над озером, и Пьера отвечала: «О да, дядюшка, а я его все отшиваю!» Сперва ее даже огорчали эти ухаживания, поскольку она так и не смогла избавиться от чувства вины перед Александром после того письма, посланного ею из Айзнара. Однако его упорство сперва истощило в ней способность ему сочувствовать, а затем – и терпение. Она вежливо и ловко избегала ситуаций, которые обидели бы родителей Александра, желавших этого брака, но подбирать объедки после дочери адвоката ни в коем случае не собиралась.

– Ох уж этот Александр! – сказала она. – Нет, Лаура, это совсем не он! И так неожиданно… Просто как снег на голову! Но ты ни за что не догадаешься, кто это!

– Действительно… – Лаура мысленно перебирала возможных кандидатов. – У нас тут никого больше подходящего нет, особенно на роль твоего жениха.

– Наш управляющий, Гаври.

– Что с ним?

– Это он!

– Гаври? – Лаура была потрясена.

– Да. Ни с того ни с сего. И ведь раньше ни словечком не обмолвился. Хоть бы как-то меня подготовил, что ли! Даже не намекнул ни разу. Да он вообще обычно со мной не разговаривает, разве что по делу. И что касается работы, мы с ним отлично ладим, это правда. И вдруг, представляешь, он с трудом отрывается от документов об уплате ренты и прямо так сразу делает мне предложение! Так и сказал: «Контесина, согласны ли вы…» Нет, я просто не сумею это изобразить! Но честное слово, у меня нет ни малейшего желания над ним смеяться! По правде говоря, мне даже чуточку грустно.

– Но ты же сказала «нет»?

– Конечно.

Лаура, помолчав, снова спросила:

– Это из-за… разницы в вашем положении?

– Что ты хочешь этим сказать? Что он сын фермера, и, очевидно, незаконный? Неужели ты действительно так плохо обо мне думаешь? Я-то боялась, что это ему в голову придет, но чтобы тебе… Ну ладно. Хотя кое-кто действительно именно это учел бы в первую очередь. Но клянусь: если бы я хотела выйти замуж за Берке Гаври, я бы вышла! Мало того, в известной степени мне даже жаль, что я за него не выйду. Я же сказала: мы с ним отлично сработались, и я уверена, что вместе мы могли бы превратить папино поместье в нечто совершенно выдающееся. И он это, по-моему, отлично понимает. Возможно, именно потому ему пришла в голову мысль жениться на мне. Он человек очень практичный и очень честолюбивый. Но, увы, не тот, за кого я хочу выйти.

В голосе Пьеры не было ни растерянности, ни насмешки. Лауре еще не приходилось слышать, чтобы она говорила так резко и так разумно. Собственно, ей нечего было возразить Пьере. И вскоре подруги выбрались из своего убежища за лодочным сараем. Пьера спешила: ее ждал отец; граф уже больше месяца болел. Лаура поднялась к себе и наконец дала волю собственным чувствам. «Трус! – шептала она в гневе, не находя более никаких слов, чтобы выразить все то, что так долго терзало ее душу и теперь превратилось в жалкие руины. – Ах, какой трус!»

Два года назад, весною, когда Пьера еще была в Айзнаре, Лаура получила письмо от Итале, в котором он описывал свою встречу с Пьерой в монастырской школе. В эти дни как раз стояла чудесная погода, какая бывает порой в апреле, и Лаура, долгое время просидевшая дома из-за изнуряющего бронхита, наконец вырвалась на свободу и поднялась по залитому солнцем склону холма в зацветающий персиковый сад. Утреннее солнце сияло на ветвях деревьев и на невысокой зеленой травке между стволами. Лаура не стала забираться особенно далеко и устроилась на принесенном с собой коврике в первом же понравившемся ей местечке. Дул теплый ветерок. В темных стволах и ветвях деревьев чувствовалось кипение жизненных соков; набухшие и полураскрытые бутоны источали тончайший аромат. Со стороны амбаров и хозяйственных построек слышался звон металла, шипение раскаленного железа в воде, стон старинных мехов. Мехи, должно быть, раздувал правнук старого Брона, Зеске. Видимо, подковывали лошадей, поскольку Лаура различала топот и резкое ржание старой тягловой лошади, отчетливое, как все звуки здесь, однако приглушенное расстоянием и мощным течением теплого воздуха. И тут появился Гаври. Он быстро шел среди деревьев, но, завидев Лауру, остановился как вкопанный. На плече у него висело ружье; охотничья собака по кличке Роше выглядела усталой: они явно охотились в лесу, высоко в горах, и отчужденность этих далеких лесов все еще чувствовалась и в охотнике. Гаври остановился метрах в трех от Лауры. Оба молчали. Взгляд его, сперва удивленный, стал внимательным и сосредоточенным, как всегда. Однако он стоял совершенно неподвижно. Стоял и неотрывно глядел на нее.

– Разве мы не знакомы, господин Гаври? – спросила она насмешливо; ей было страшно.

Тогда он наконец шевельнулся, снял шапку и провел рукой по чуть влажным рыжевато-каштановым волосам.

– Да нет, знакомы, госпожа Лаура, – сказал он чуть хрипловато. – Просто я никак не ожидал, что вы будете тут сидеть.

Лаура погладила собаку, которая плюхнулась с нею рядом, устало уронив голову на лапы.

– Да как ты смеешь, Роше! А ну-ка, пошел прочь! – возмутился Гаври; он и сам устал не меньше своего пса.

– Да пусть. Мы с ним давно знакомы. Ну что, удалось вам что-нибудь подстрелить на Сан-Дживане?

Он мотнул головой и сел на траву на некотором расстоянии от нее:

– Раз уж остановился, так сяду: ноги больше не держат. Я ведь еще до рассвета ушел. Хотелось повыше забраться. Туда, где, по слухам, та волчица живет.

– Нашли вы ее?

– Ни одного следочка!

– Ее уже пять лет никто выследить не может. Интересно, это действительно какая-то особенная волчица или просто охотничьи байки?

Она лукаво на него посмотрела: он сидел, расслабленно уронив смуглые руки; грудь его спокойно вздымалась в такт дыханию, в волосах играло солнце.

– Да нет, там она. Точно. Ваш Касс в прошлом месяце ее видел. А сегодня моего пса олений след с толку сбил, и он, дурачина, увел меня сперва за гору, а потом обратно… Теперь уж наверно, полдень скоро. Ах! Как же… – Он пожал плечами и быстро глянул на Лауру с неожиданным любопытством и дружелюбием. – Знаете, из-за любви к охоте я ведь свое предыдущее место потерял, в Альтесме. Стоит мне в горы подняться, так я могу неделю ходить и даже усталости не чувствую. В точности как эта глупая псина.

Вскоре Гаври пошел прочь, и пес, хромая, потащился за ним следом, а Лаура все смотрела ему вслед и никак не могла изгнать из своей памяти его острый откровенный взгляд, с одобрением скользнувший по ней, и его странную полуулыбку на всегда таком замкнутом лице. Да, она невольно застигла его врасплох, увидела самую его суть: увидела в нем охотника. И с тех пор она никак не могла забыть эту встречу, а когда они встретились вновь, поняла, что и он ничего не забыл. Однако теперь он старался на нее не смотреть. И никогда с ней не говорил – так, несколько слов. И все же порой она ловила на себе его внимательный и спокойный взгляд: он рассматривал ее, точно картинку в книге, которую читает.

Через некоторое время она привыкла к его взглядам, к его манере не смотреть на нее впрямую и не говорить с ней ни о чем существенном. Они встречались только в Вальторсе, в присутствии ее родителей, графа Орланта, кузины Бетты, тетушки, Роденне и прочих членов семейства Вальторскар. Когда начиналась игра в вист, она всегда замечала, как хороши руки Гаври – смуглые, с тонкими запястьями, с изящными длинными пальцами, – и всегда заранее знала, как именно ляжет на стол эта красивая рука, пока ее хозяин ждет следующего своего хода.

Осенью ей наконец снова удалось поговорить с ним наедине. Она в тот день принесла в церковь Святого Антония цветы для праздника Всех Святых, и старый отец Клемент немного задержал ее. Она очень любила старого священника, удивительно доброго, немного невежественного и грязноватого. А он, сам того не сознавая, ее обожал; это она знала хорошо. Помощников у отца Клемента не было, и Лаура помогла ему украсить церковь хризантемами, георгинами и осенними маргаритками. Цветы были яркими, похожими одновременно на пламя и пепел, алые, золотистые, бледно-розовые. От них рябило в глазах, ее руки пахли их свежим горьковатым ароматом, когда она стояла на коленях в полумраке, почти не слушая тихого бормотания священника. Прихожан было немного: несколько старушек из числа тех, что всегда приходят к вечерне, и Касс, которого послали за Лаурой и который вошел в церковь, когда служба уже началась, да так и остался. Касс был молодой еще парень, известный задира и совсем не любитель молиться вместе со старыми перечницами. Впрочем, Лаура заметила в церкви и еще одного мужчину, помимо Касса, и сперва никак не могла понять, кто же это, но вскоре узнала и знакомые очертания плеч, и профиль, и густые вьющиеся волосы. Это был Гаври. Неужели он так набожен? Что-то не верилось, хотя с такими молчунами, как он, никогда и ничего нельзя сказать наверняка. Знакомая крестьянка, в свои сорок лет уже морщинистая и беззубая, никогда не пропускавшая ни одной мессы, причащалась, исповедовалась, целовала священнику руку и хвалилась своим племянником-семинаристом, но вполне могла бы сказать, если ее спросят, что не верит в Бога. «Но есть святые, да и святая вода очень помогает», – сказала однажды Лауре такая же женщина, настоящая язычница. Тут можно было встретить и кого-нибудь из местных суровых мужчин, из таких, что вслух говорили, что церковь годится только для священников, а у самих глаза горели от мучительной борьбы с самим собой и страстного стремления к Богу. В здешних местах даже определение имелось, подходящее для подобных случаев. «Нашло на него», – говорили про такого человека. «И чего это Томас Сорентай все в церковь ходит?» – «Да, видно, нашло на него…» Страдания, несчастья, тайна – из-за чего на них «находило»? Они и сами не могли бы, наверное, объяснить, но состояние это распознавали сразу. Вот и Лаура Сорде сразу его распознала. Она снова посмотрела туда, где в темном углу стоял Гаври. На него что, тоже «нашло»? В какую же западню угодил этот любитель охотиться в горах? Странные все-таки мысли приходят ей в голову порой! Иногда она бывала до слез тронута, всего лишь увидев в церкви кого-то из местных мужчин, который, встав на колени, демонстрировал всем грязные подошвы своих башмаков и низко склонял обнаженную голову, моля Господа о помощи. Она привыкла к этому зрелищу, и все равно оно вызывало у нее жалость, близкую к стыду.

Гаври вышел из церкви следом за Лаурой, сразу же подошел к ней и заговорил. Молодой Касс уже ждал ее, вот-вот должен был выйти и отец Клемент, и она, чувствуя себя хорошо защищенной, держалась довольно смело и не скрывала своего любопытства, желая раззадорить этого человека, который боялся на нее смотреть.

– Что это вы сюда пришли сегодня? Неужели на вас тоже «нашло»?

– Я пришел, чтобы увидеть вас, – сказал он.

Ей показалось, что сердце у нее остановилось; она мгновение помедлила, но взяла себя в руки и пошла дальше с ним рядом.

– Зачем же я вам понадобилась? – спросила она наконец и нахмурилась: собственный тон, лицемерный, фальшивый, был ей отвратителен.

– Не знаю. Просто пришел, потому что захотелось вас увидеть. Вот и все.

– Ну что ж, прекрасно. Вот вы меня и увидели.

Он остановился у церковных ворот и посмотрел ей прямо в лицо. Они были одного роста, и глаза их тоже оказались на одном уровне.

– Вы-то на меня хоть раз посмотрели? – спросил он, и Лаура испуганно огляделась: Касс отвязывал лошадь, богомольные старушки, переговариваясь, уходили в деревню по тропе. Вряд ли они что-нибудь слышали, хотя он сказал это очень громко, точно они были здесь совершенно одни, и так страстно и требовательно, что ей стало страшно. Но привычка к самозащите, видно, оказалась в нем сильнее страсти. Стоило Лауре шевельнуться, как он насторожился, чуть отвернулся от нее и заговорил гораздо тише:

– Почему вы спросили, что это на меня «нашло»? Какое вам дело?

Лаура начала поспешно оправдываться:

– Извините, что я так сказала.

– Ах «извините»? Ну так и оставьте меня в покое! Слышите? А? – Он задыхался, как и тогда, полгода назад, когда стоял возле нее в цветущем саду. Вдруг он отшатнулся и исчез в сумеречной мгле, уже окутавшей обсаженную соснами дорогу на Сан-Лоренц.

Когда Касс вез Лауру и отца Клемента домой, священник спросил у нее:

– О чем это вы с Берке Гаври беседовали?

Голос у старика был зычный, и Лаура знала, что теперь все в Валь-Малафрене, даже звери в темном лесу поблизости, знают, что она «беседовала с Берке Гаври».

– Да так, ни о чем.

– А?

– Я сказала, ни о чем.

– Ах вот как? А мне показалось, он тебе что-то важное сказал.

Лаура не ответила.

– Он малый хороший, – по-прежнему громко и с чувством произнес отец Клемент. – Не хуже других, что бы там о нем ни говорили.

– А я никогда ничего такого о нем и не слышала, – заметила Лаура и тут же почувствовала себя соучастницей Гаври.

Отец Клемент был доволен: нашлась новая слушательница для старых сплетен! Устоять перед таким искушением было невозможно. Он никогда не задумывался, что можно и чего нельзя говорить и рассказывать священнику; ему и в голову не приходило, что распространяемые им слухи могут кого-то оскорбить или навредить кому-то. Для него все это были только слова, занятные истории, приправа к обычной пресной жизни.

– Неужели ты никогда не слышала, что о нем в Альтесме болтают?

И он поведал Лауре, что Гаври уехал из Валь-Альтесмы потому, что там, в деревушке Кульме, от него забеременела одна девушка, дочь местного фригольдера.

– У нее в семье и мужчин-то не было, одни женщины, да еще ее старый дед. Тамошние жители говорят, ей ничего другого не оставалось, как всем рассказать. А ему из Альтесмы пришлось уехать. И он тогда перебрался в Раскайну, служил там помощником управляющего. Говорят, он и там грозой местных девиц был.

– Господи, что за глупости! – воскликнула Лаура. – Если бы все это было правдой, граф Орлант никогда бы такого управляющего не нанял.

– Это почему же? – удивился старый священник. – Нет, милая, это все чистая правда. Правда и то, что здесь от Гаври пока что никому никакого беспокойства нет. Он и человек неплохой, и управляющий хороший. Никто про него ничего иного в Валь-Малафрене и не скажет. – Отец Клемент поискал подходящую мораль и с удовлетворением закончил: – Молодые парни, прежде чем остепениться, всегда перебеситься должны.

«Что ты-то в этом понимаешь, старый жирный каплун?» – сердито подумала Лаура, а вслух попеняла старику за то, что он передает сплетни. Отец Клемент вдруг засуетился и растерянно посмотрел на нее. Он никак не ожидал, что из-за какой-то «истории» эта милая, высокая девушка с тихим голосом так сердито набросится на него. В минуты гнева Лаура была очень похожа на своего отца.

– Но я же сразу сказал тебе, что человек он хороший! – взмолился отец Клемент.

– Хороший! Если он действительно поступил так, как вы рассказываете, то как же можно называть его «хорошим»? Все, довольно. Я больше не желаю об этом говорить!

Этот разговор слышали не только деревья на склонах горы Сан-Лоренц; слышал его и охотник Гаври, спрятавшись за стволами деревьев. Слышал и все понял.

Самое ужасное было то, что они, практически не сказав друг другу ни слова, ни разу друг друга не коснувшись, отлично друг друга чувствовали и понимали. И спрятаться от этого было некуда.

Она всегда считала, что по-настоящему понять человека можно только душой, а голос плоти – это та тьма, что скрывает свет и только мешает пониманию. Теперь же ее уверенность в этом рухнула сама собой. Именно душа-то и одинока, понимала она с отчаянием, именно душа и умирает во мне сейчас. Лишь во плоти дано нам познать единение, и плотью своей цепляемся мы за настоящее, которое для нас длится вечно. И мрачные тени не исчезнут, не оставят невинную детскую душу купаться в лучах света, ибо то, что пребывает с нами всегда, есть тьма, неясность мыслей и тяжесть собственного тела, способного отбрасывать тень. Дыхание жизни – это просто работа легких. Работа живого организма.

Однажды ноябрьским вечером, когда после ужина они с матерью сели шить, Лаура встала подлить масла в лампу, стоявшую рядом, и, торопясь, налила слишком много; огонек на кончике фитиля тут же замигал и погас – утонул в питавшем его топливе. Она смотрела на это как зачарованная и не замечала, что масло пролилось ей на руки, на стол…

– Господи, что ты делаешь, Лаура! – воскликнула мать. – Смотри не запачкай платье!

Но девушка будто не слышала; она так и стояла, уставившись на лампу, на утопленный фитиль, на черную копоть. И те мрачные тени словно сомкнулись над нею. Она беспомощно обернулась к матери. Элеонора вскочила, бросив шитье:

– Что случилось, Лаура?

– Ах, мама, на меня «нашло»… – еле вымолвила девушка и вдруг принялась смеяться. Смех сменился слезами, но она довольно быстро сумела взять себя в руки и объяснять свое поведение Элеоноре отказалась, сославшись на то, что просто слишком устала.

Она легла рано, но уснуть не могла, тщетно пытаясь избавиться от собственных мыслей, от ощущения собственного тела, от своего неудержимого стремления к тому человеку, который отныне владел всеми ее помыслами. Молиться она не стала.

В конце концов Лауру спасло именно то, что сперва чуть ее не погубило: понимание полной беспомощности Гаври в данной ситуации. Его страсть, которую она так хорошо чувствовала и которая, собственно, и завоевала ее сердце, ему самому оказалась во вред: эта страсть правила им, однако подчинялся он ей неохотно, точно не веря в возможность ее воплощения в жизнь. А когда такой шанс ему представился, он его упустил. Вскоре они, впрочем, смогли как-то объясниться, встретившись случайно на берегу озера красными от заката декабрьскими сумерками.

– Я уезжаю из Вальторсы, – сказал он.

Закатный свет румянил ему щеки, делая его лицо молодым и живым.

– Уезжаете? Но почему?

– По той же причине, что уехал из Альтесмы.

– А я думала, вас тамошний хозяин просто уволил.

Она знала, как сделать ему больно.

– Уволил? Кто вам это сказал? Я уехал по собственному желанию!

На лице у Лауры отразилось сомнение, но она ничего не сказала.

– И еще – чтобы расстаться с женщиной, которая не желала оставить меня в покое! – запальчиво прибавил Гаври.

– Так вы, значит, собираетесь туда вернуться и жениться на этой женщине?

– Я? Какого черта мне на ней жениться? Я что, похож на тех, кто женится?

– Ну, это все же лучше, чем добровольно сгореть на костре, – смело ответила Лаура, слабея от ненависти к нему, от страха, от страсти, пылавшей в ее душе. – И не важно, на кого вы похожи.

– О да! А что, вы бы тоже с удовольствием заполучили меня – чтобы спасти от такого самосожжения?

Лицо его пылало и в странном вечернем свете казалось багровым. Страшно взволнованный, он отступил от нее на шаг, словно попал в ловушку и считал, что единственный выход – это самоубийство, и все же страшился такого исхода.

– Не знаю, зачем я это сказал… – пробормотал он смущенно.

– Вы сами себя мучаете, Берке.

Она заглянула ему в глаза. Голос ее звучал почти нежно. Он никак не мог понять, что в данном случае они равны, а она ни за что бы не стала объяснять это мужчине, который сам понять этого не в состоянии.

– А вы? – еле слышно спросил он.

– Возможно. Но разве вам есть до этого дело?

И она улыбнулась ему, но он на ее улыбку не ответил. Стоял безмолвный, беспомощный… Ей даже стало за него стыдно.

– Вам никуда не следует уезжать. Вы должны остаться здесь, – спокойно сказала она. – Иначе скоро не останется мест на земле, где вы могли бы спастись… от себя самого! Вы их и так уже почти все перепробовали. Кроме того, как мне кажется, вы кое-чем обязаны графу Орланту.

– О да, это верно, – сказал он почти покорно, и ей вдруг страшно захотелось оказаться от него как можно дальше. Ей было жаль этого человека и хотелось, чтобы он поскорее ушел – хотя бы с глаз долой убрался!

– Знаете, это все одни разговоры – об отъезде. Я, конечно же, останусь! – Это он сказал уже почти спокойно.

– Я так и думала, – равнодушно откликнулась она.

Больше она на него даже не взглянула; она смотрела вдаль, за озеро, где красноватый свет переходил в неясные коричневато-лиловые сумерки. Она чувствовала себя страшно одинокой. Он подошел к ней и протянул к ней руки, и она позволила себя обнять – потому что ему необходимо было, чтобы она ему это позволила, чтобы она снизошла, чтобы она почувствовала себя его госпожой, а он себя – ее слугой, чтобы между ними не было никакой откровенности, честности, а только эта дурацкая игра в богатую хозяйку и нищего отщепенца. И он, чувствуя ее безучастность и равнодушие, отпустил ее, промолвив:

– Ни к чему это… Почему вы делаете из меня дурака?

И тут она наконец на него посмотрела.

– Так вы и есть дурак, Берке, – сказала она. – И я тут ни при чем. Если у вас недостает мужества пойти этой дорогой, так лучше возвращайтесь в Валь-Альтесму, к той, самой первой девушке, от которой вы сбежали.

Она резко повернулась и пошла от него прочь по берегу озера к далекой песчаной косе. И он ее не удерживал.

Вот и конец этой истории, сказала она себе. И это действительно оказалось именно так, хотя из Вальторсы Гаври не уехал. Когда они вынужденно встречались, Лаура старалась с ним практически не говорить, словно не замечая его умоляющих вопросительных взглядов и изо всех сил подавляя собственное унизительное и страстное желание услышать от него хоть одно ласковое слово, еще раз ощутить прикосновение его рук. Она не могла просто так стряхнуть с себя воспоминания о нем. Он был первым мужчиной, который разбудил в ней женщину. И никто другой его места пока не занял. Проходили недели и месяцы, и, сама того не ведая, Лаура лелеяла свою бесплодную страсть, невольно пытаясь ее сохранить. В ее жизни было так мало событий, а Гаври был первым, кто по-настоящему, страстно обнимал ее… И она позволяла себе мечтать о каком-то будущем примирении и взаимопонимании, как будто остались еще какие-то пути к примирению, как будто они еще могли объясниться и понять друг друга!

Но теперь она утратила даже эти мечты, последний теплый лучик света в кромешном холоде и мраке. Сперва ей показалось, что Гаври сделал предложение Пьере, просто чтобы отомстить ей, Лауре, потом убедила себя, что ошибается, всего лишь льстит себе. Возможно, Гаври боялся Гвиде Сорде, но не боялся Орланта Вальторскара – да, скорее всего, основная причина была именно в этом. Кроме того, ему, возможно, больше хотелось заполучить Пьеру, а не ее. Лаура сказала себе, что должна принять и такую возможность, но не сумела. Потому что знала: Пьеру он не желает как женщину и именно поэтому ведет себя с ней смелее и даже оказался способен сделать ей предложение, а ведь этой темы в разговорах с Лаурой он даже не касался. Охотник угодил в собственную ловушку – в этом она была уверена, потом себя же за эту уверенность корила и называла дурой – за собственное тщеславие, за попытку сберечь любовь, которой ей никогда и не предлагали! К тому же ему почти удалось разлучить ее с лучшей подругой! Лаура не ревновала его к Пьере. Но Пьере она завидовала, она всегда завидовала ей, и именно на безобидной зависти отчасти стояла их давняя дружба. Этот человек сумел испортить их откровенные отношения, и теперь им стало трудно говорить друг с другом открыто, а ведь это служило для Лауры единственным утешением в ее душевном одиночестве. Она никогда не рассказывала Пьере о буре своих чувств, вообще не говорила о Гаври – отчасти потому, что не имела слов для этой пограничной области, загадочных краев между вокабуляром животной случки, который Лаура как дочь землевладельца, разумеется, знала, но как дама употреблять не могла, и вокабуляром любви и сантиментов; отчасти потому, что не испытывала потребности об этом говорить. Теперь, когда ей хотелось сказать подруге все, чтобы восстановить доверие между ними, она этого не могла. Она стыдилась пошлости этой истории, стыдилась даже своего желания о ней рассказать.

Такова была ее женская мудрость в двадцать три года.

Больше всего ее мучил страх потерять Пьеру. Этого она бы не перенесла, и в итоге, стиснув зубы и подавив унижение, она рассказала подруге столько, сколько сумела. Поначалу Пьера почти ничего не поняла из ее сбивчивого рассказа и растерянно спросила:

– Ты хочешь сказать, что любишь его… любила его, да, Лаура?

– Нет. – В этом Лаура теперь была уже совершенно уверена. – Я хочу сказать, что мне тогда было ужасно трудно не касаться его. Меня к нему так и тянуло… Как и его ко мне. Но это продолжалось не очень долго.

Она чувствовала, как Пьера старается преодолеть разделившую их преграду, как она доверчиво заглядывает за этот барьер, и чувствовала себя испорченной, развратной девкой, совращающей невинную Пьеру. И вдруг Пьера, еще немного подумав, сказала:

– Ничего удивительного, что ты так хорошо все поняла про Дживана Косте.

Лаура затаила дыхание, она боялась вымолвить хоть слово.

– Мы просто пришли к этому разными путями, – продолжала Пьера. – Тебе выпало слишком много того, чего мне не досталось почти совсем… Но что же все-таки случилось с Берке? Чего он вдруг так испугался?

– Это была не его вина.

– Я знаю: тебя, он испугался тебя! – Пьера словно размышляла вслух. – А меня он не боялся совсем. Потому что я не такая сильная, как ты. Потому что меня он не любит. Вот почему он сделал предложение мне, а не тебе. Как же он глуп! Как же все это глупо!.. А знаешь, я ведь тогда всерьез подумывала принять его предложение. Я знала, что могу заставить его еще раз просить моей руки. Он очень хороший управляющий. И я боялась, что он уйдет от нас. А мы с ним так хорошо сработались. Я ведь уже неплохо понимаю, что и как нужно делать, как следует управлять имением и что было бы для него полезно. И по большей части научил меня этому именно Берке. Так что… – Она слабо улыбнулась.

– Так почему бы тебе за него действительно не выйти?

– Потому что! Если уж заключать брак по расчету, то Сандре подойдет куда больше.

– Так, может, ты все-таки выйдешь за Сандре? – тем же ровным тоном спросила Лаура.

– А почему я вообще должна выходить замуж?

– Не знаю.

Теперь они разговаривали совершенно спокойно и совершенно откровенно. И никакие тени прошлого им не мешали.

– И все-таки я не понимаю! – воскликнула Пьера. – Я правда ничего не понимаю! Что же все-таки у вас было с Берке? И я совершенно не знаю, что такое любовь или, по крайней мере, что под этим понятием скрывается. И почему эта любовь должна непременно заполнить всю мою жизнь целиком?

Лаура молча покачала головой, не сводя глаз с золотистой лужайки чуть выше лодочного сарая.

– Знаешь, Итале всегда говорил, что время придет, – продолжала между тем Пьера. – Но мы с тобой все ждем и ждем… А чего мы ждем, Лаура? И почему сам Итале должен сидеть в тюрьме и чего-то ждать? И почему мужчины непременно должны выставлять себя такими дураками? Понимаешь, мы, по-моему, зря тратим свою жизнь! Неужели ответом на все мои вопросы является любовь? Не понимаю, не понимаю…