Секретарша министра слышит разговор за дверью. Она высоко ценит своего начальника, как, впрочем, и другие женщины, потому что он не опасен, с ним они ничем не рискуют. Он – холодный красавец, равнодушный к их личным проблемам и любовным увлечениям. Узнав о гибели их родителей под бомбами или мужей на фронте, он не проявляет особой эмпатии, но ведет себя с ними уважительно, благодарит за работу, никогда не домогается их и не оскорбляет их женские чувства. Его элегантная вежливость, блестящий ум, защита, которую он им обеспечивает, перевешивают все эмоциональные недостатки, на которые им, честно говоря, плевать. Точнее, они, напротив, испытывают облегчение и все невероятно довольны работой на него в нацистском министерстве вооружения и военного производства. На этот раз, в начале 1944 года, его секретарша обеспокоена, потому что он тяжело болен и с трудом руководит министерством и громадной армией рабочих. Для министра вождя заболеть означает утратить власть. Даже для него, фаворита фюрера.
Раньше, когда они звонили друг другу под тем предлогом, что необходимо сообщить о количестве произведенных за месяц вооружений, министр заканчивал разговор обычным традиционным «Хайль, мой фюрер!», а вождь, зачастую сердечно отвечал: «Хайль, Шпеер…» Он единственный из членов ближнего круга пользовался такой привилегией, был почти избранником, занимающим место по правую руку от власти, место сына рядом с отцом. Теперь все стало по-другому.
Раньше вождь звонил по телефону, и министру оставалось только ответить, это было у них чем-то вроде игры, дружеским ритуалом, согласно которому один из них, более могущественный, человек власти, всегда брал на себя инициативу и вызывал второго, более слабого, человека искусства. Теперь все стало иначе.
Были допущены ошибки; министр позволял себе выдвигать неудачные идеи, проявляя свои таланты и противореча замыслам вождя. Это были инициативы, переходящие границы и вторгающиеся в принадлежащую вождю сферу военной стратегии. Министр поддержал некоторых генералов, ратующих за оставление украинских городов, чтобы избежать окружения и разгрома немецких войск, как в Сталинграде, тогда как вождь приказывал стоять насмерть. Вождя это напрягло, он стал по-другому смотреть на своего министра, переметнувшегося на сторону ненавистных генералов, противопоставив себя ему, своему фюреру, меценату, хозяину. Он почувствовал себя преданным, рану ему нанес тот, кого он по-прежнему считал в душе архитектором своих грез о храмах и триумфальных арках.
Министр продолжал выполнять свою миссию, но взял на заметку отдаление вождя, его непривычную холодность. Он не показывал своих страданий, своей тоски по тому фюреру, который не скрывал своей привязанности, когда звонил по телефону или принимал его, демонстрируя нетерпение, даже после того, как он стал министром вооружения, заняв менее романтичный пост, чем должность архитектора.
Вождь отдаляется, министр мучается и скрывает свои чувства, но тоже отдаляется. Поглядим, кто вернется первым. Довоенные воспоминания преследуют его, они сладкие, как сладок довоенный мир. Однажды в Бергхофе, во время застолья, он заметил, что вождь пристально смотрит на него без всякой на то причины, и выдержал его взгляд. Он воспринял это как детскую игру, двусмысленное соревнование, полное напряжения, где тот, кто первым отведет глаза, проигрывает или, как минимум, подчиняется партнеру. Вождь тогда отвернулся первым, позволив своему архитектору выиграть.
Но сейчас добавились другие воспоминания.
Министр впервые увидел то, чего никогда не забудет. Он посетил подземный трудовой лагерь, производящий ракеты, где похожие на живые скелеты высококвалифицированные заключенные проводили по восемнадцать часов в сутки у сборочных конвейеров в мерзких пещерах, питаясь мерзкой едой и засыпая в мерзких вырытых в земле камерах. Чтобы дойти до мастерских, ему пришлось перешагивать через трупы, гниющие прямо на земле. Ему говорили о Дантовом «Аде», когда он хотел пройти по внутренним коридорам, но на этот раз он был намерен все увидеть и увидел. И увиденное возмутило его до глубины души. Ни один фильм, никакая музыка, ни одна книга не в состоянии передать подобное впечатление; попытка описать увиденное словами и сохранить в памяти оборачивается чем-то непристойным, какой-то мерзкой нарочитостью. Муки повторяются в словах, призванных на помощь воспоминаниям или чтобы ими воспользоваться, ведь границы так тонки. Это порочный круг: утверждают, что никогда нельзя забывать, но, чтобы помнить, нужны слова, а у них свои законы, они многозначны, даже если излагают историю преступления. Быть неоднозначными – в этом их сила, их мораль, суть их существования между двумя мирами, правдой и выдумкой, и нет ответа на вопрос, что из них сильнее и какая версия фактов более привлекательна. Одни и те же слова служат юристам, историкам, политикам, писателям, поэтам, художникам, журналистам, жертвам, палачам, и ровно так же их использует мемуарист Альберт Шпеер, художник и министр Третьего рейха.
После посещения лагеря вне специального маршрута Шпеера преследует зрелище высококвалифицированных рабов с заводов по производству ракет для военного применения. Он в ужасе от того зеркала, каким является лагерь и где он отражается в своей униформе любимого министра вождя. Он в ужасе от своей связи с лагерем, производящим для него оружие. Одно дело теоретизировать по поводу романтичных каменных руин и совсем другое – видеть физическое превращение людей в руины. Именно это объяснял рейхсфюрер СС Гиммлер, говоря об уничтожении евреев и о своем беспокойстве за душевное здоровье палачей. Альберт Шпеер душевно болен, и его физическое состояние это отражает. У него распухает колено, а грудь заполняется гноем.
Министр находится в больничной палате госпиталя в пригороде Берлина, которым руководит врач-эсэсовец. После поступления в этот медицинский рай, где, как предполагается, его должны излечить от лагеря, в котором странная болезнь проникла в его тело через глаза, его состояние ухудшается. Физические симптомы этой болезни напоминают вершину айсберга. Его секретарша дежурит у его койки. Она отдыхает в другой комнате; за дверью ведется разговор, она слушает и ужасается. Она слышит знакомый голос. Голос рейхсфюрера СС Гиммлера произносит: «Значит, он мертв». Ответ врача-эсэсовца неразборчив, в отличие от четкой реплики рейхсфюрера: «Довольно! Чем меньше об этом говорить, тем лучше».
Вождь грустно сообщает своему окружению, что его дорогой Шпеер наверняка умирает. Он говорит это и Маргрет, жене своего дорогого министра вооруженияй. В его голосе звучат печаль и удовлетворение, странным образом окрашенные кровожадностью. Умереть – закон жизни. Как его собаки, которым время от времени он велит сделать укол, чтобы избавить от страданий. Не приходила ли ему в голову мысль, что следовало бы распорядиться сделать укол бывшему архитектору, учитывая ужасное состояние его стройного, высокого и поджарого тела идеального немецкого арийца?
Однажды ночью болезнь наваливается на Шпеера с удвоенной силой, температура повышается, он кашляет кровью, кожа синеет, открывается кровотечение. Он впадает в кому. И вдруг поднимается и парит под потолком. Видит собственное неподвижное тело, окруженное медсестрами и врачами-эсэсовцами. Видит свою жену. Все вокруг великолепно, все сияет, больничная палата превратилась в большую белую комнату с потолком, инкрустированным роскошными блестящими узорами; белизна стен – это белизна восторга, а не медицинской гигиены, он дышит райским воздухом. Он плывет в этом воздухе, и он здесь не один с эсэсовцами и своей женой. Рядом с ним парят очень ласковые существа, одетые в белые и серые одежды, в помещении звучит музыка. Он слышит голос: «Нет еще». Он протестует, ему хочется остаться с этим небесным балетом, но голос повторяет: «Нет еще», приглашая его вернуться в лежащее на кровати страдающее тело. Когда он оказывается снова в своей измученной телесной оболочке, у него возникает ощущение утраты.
Только что Шпеер испытал позитивный опыт неминуемой смерти. Такое явление наблюдают анестезиологи и хирурги, когда начинают терять пациента, который затем неизвестно как приходит в себя и иногда рассказывает нечто подобное. В таких рассказах всегда все красиво, этот опыт – предвкушение рая.
Есть и противоположные истории, но они случаются реже. Плавание в воздухе, туннель, люк, зловоние, чье-то пугающее присутствие, ад. Таких свидетельств меньше, так как подобным ни с кем не делятся, стремясь поскорее забыть это испытание или хотя бы оставить его для себя. Таковы отрицательные переживания неминуемой смерти, и в действительности они столь же многочисленны, как и положительные, только потрясают еще больше. Те, с кем это случается, с ужасом спрашивают себя, почему это произошло, тогда как другие испытывают несравненное счастье от посещения Эдема. Их эмоции никак не связаны с событиями из прошлого. Архитектор с восторгом поймет это позже. Палачи могут очутиться в раю, а невинные и жертвы в аду. Правила отсутствуют, как если бы божественная справедливость, о которой все время толкуют священные книги, была ничем иным, как злой насмешкой, шуткой, достойной ближнего круга фюрера, где принято жестоко подшучивать над тем или иным подчиненным, чтобы оживить утомительные и монотонные ужины с вождем. Как если бы несправедливость была главным смыслом жизни на Земле, как если бы яркие проявления несправедливости упорно продолжались и после смерти, а невзгоды добродетели, или истины, или добра набирали силу, когда сердце останавливается, мозг сгорает и врач констатирует смерть. Как если бы наши поступки при жизни, будь они хороши или дурны, не имели особого значения. На том свете их не принимают в расчет.
Министр будет утверждать, что после этого опыта он перестал бояться смерти. Теперь он знает, что в конце пути ждет счастье, по крайней мере, в конце его пути. А пока нужно жить как можно лучше, что он всегда и делал, и приспосабливаться к обстоятельствам, какими бы они ни были.
Он понемногу выздоравливает, новый врач сменяет прежнего, он тоже эсэсовец, но человек вождя, а не рейхсфюрера, и состояние больного улучшается. Чтобы восстановиться, он перебирается в красивый замок неподалеку от Зальцбурга, в который иногда наезжает и сам фюрер. Это настоящая сладкая жизнь в военное время, и Шпеер будет часто и с удовольствием описывать роскошь своего курортного существования.
Когда вождь снова с ним встречается, он замечает перемену. Оценить реакцию министра на появление вождя не может никто, кроме самого вождя. Он как будто видит другого человека. Никогда его Альберт Шпеер так на него не смотрел. Вождь пришел пешком, пересек парк и рощу, соединяющую жилые строения, и его встретили как-то странно, без враждебности, с обычным почтением, ничто как будто не изменилось, и тем не менее все уже не так, как было прежде.
Он несколько раз приходит повидаться без всякого повода. Приносит цветы. Шлет письма, выходящие за рамки обычной дружбы. Но результат тот же: все выглядит неизменным, и ничто уже не так, как раньше, никогда его Шпеер не смотрел на него так.
Их отношения вступают в полосу глубокого кризиса. Министр то ли отдаляется, то ли подвергает вождя проверке. В понимании свидетелей из ближнего круга они разыгрывают ошеломительную драму, причудливую оперетту в разгар трагедии.
В ходе этой драмы министр без колебаний провоцирует конфликты. Не задумываясь, отправляет провокационные сообщения. Вождь хочет построить шесть больших подземных заводов, министр не соглашается, он полагает, что в разгар конфликта оружие требуется срочно, времени мало, а восстановить разбомбленные заводы можно быстрее, чем построить новые. Вождь отказывается, и министр через третье лицо передает вождю, что уходит в отставку.
Министр ощущает себя способным на все. В последние месяцы он почувствовал себя брошенным, отодвинутым на второй план, и теперь, после выздоровления, как будто опьянел и считает себя готовым ко всему. Свобода, опасения, ожидание, возбуждение – вот гамма эмоций министра, позволяющая ему щекотать нервы вождя.
Геринг звонит ему и говорит, что из правительства фюрера не уходят в отставку. Разные люди объясняют ему, что вождь и особенно Германия нуждаются в нем.
Вождь через третье лицо передает министру волшебные слова: «Скажите Шпееру, что я по-прежнему люблю его».
Министр отвечает «посланнику», пусть вождь «поцелует его в задницу». «Посланник» потрясен, нервничает. «Даже вы, Шпеер, не можете сказать такое фюреру!»
В конце концов министр приезжает в Бергхоф и просит о встрече «с глазу на глаз». Вождь предлагает ему совершить одну из традиционных прогулок, маршрут которых министр знает наизусть. Впервые Шпеер отказывается гулять с фюрером и его собакой. Он хочет поговорить наедине, без свидетелей и внешних декораций, действительно «с глазу на глаз». Он уверен в себе, напуган и ведет себя вызывающе.
Вождь соглашается и принимает его весьма церемонно, в парадной униформе, парадных перчатках, с набором наград, обычно демонстрируемых иностранным гостям. Никто не знает, что они говорят друг другу «с глазу на глаз». Когда они выходят из комнаты, их примирение бросается в глаза, к всеобщему облегчению. Министр снова в фаворе. Прекратившиеся телефонные звонки возобновляются, важные фигуры, незнакомые с ним, ищут знакомства, Борман впервые приглашает в гости к себе домой.
Все вроде бы вошло в привычную колею, все, как было раньше, лучше, чем было раньше, как бывает после совместно преодоленного кризиса. Но ничто уже не как раньше.
Теперь всякий раз, когда министр встречается с фюрером, он не видит ничего, кроме «жуткого лица», чудовища с «ужасным толстым носом», с почти вылезшими из орбит глазами и «грубой мертвенно-бледной кожей».