Однажды вечером на приеме в мюнхенском Дворце искусств один немецкий драматург видит Гитлера и Шпеера в окружении вереницы важных особ. Драматурга зовут Гюнтер Вайзенборн. Он ведет двойную жизнь. В 1933 году его произведения были запрещены, и он бежал в Аргентину. Позже, когда появилась такая возможность, вернулся. Теперь он один из тех, кто остался в рейхе. Официально он мелкий чиновник в одном из департаментов Министерства образования и пропаганды. Тайно – член сети немецкого сопротивления, рискующий своей жизнью даже на светских приемах.
Он наблюдает за Шпеером и фюрером, он наблюдает за фюрером и его свитой, герингами, геббельсами и гауляйтерами X или Y. Он выделяет Шпеера из остальных, и в этом выборе нет ни намека на субъективность, причиной всему сами действующие лица. Стоит фюреру высказаться по поводу картины или скульптуры, как все заходятся в восторге, воздавая должное вкусу фюрера и восхваляя справедливость его суждения. Фюрер принимает знаки почитания геббельсов и герингов с фальшиво удивленным и простодушным видом, глядя увлажнившимися или лишенными выражения глазами.
Его поведение меняется, когда он оборачивается к молчаливому и безучастному Шпееру. Фюрер наклоняется к уху Шпеера, стоящего в подчеркнуто усталой и безразличной позе, и шепчет ему, возможно, нечто свирепое или радостное. В такие моменты его глаза яростно сверкают ожиданием и удовлетворением, Шпеер как будто отвечает ему с высоты своей стройной и усталой молодости, а фюрер подавляет смех. Драматург Гюнтер Вайзенборн отмечает: этот Шпеер выглядит объектом восхищения и любви и принимает поклонение фюрера как нечто вполне естественное.
Альберт Шпеер прочтет воспоминания Вайзенборна гораздо позже. В тюрьме Шпандау у него будет для этого достаточно времени. Он наткнется на этот фрагмент и будто посмотрит в зеркало, удивляясь тому, что его застали врасплох. Он будет защищаться. Вспомнит слова Хеттлаге о том, что он – несчастная любовь Гитлера.
Потом ему на помощь придет литература. Он воспользуется цитатой Оскара Уайльда: «Влиять на кого-либо – значит вселять в него чужую душу. Человек тогда перестает мыслить собственными мыслями и гореть своими собственными страстями. Его добродетели уже не принадлежат ему, даже его пороки – это пороки другого человека».
Это высказывание ободрит его: значит, он позаимствовал свои пороки у Гитлера. «Простите меня, Отец, ибо мои грехи – это грехи другого человека».
Сейчас легко смеяться над этим, но моральные страдания Шпеера вполне искренни, в них нет ничего притворного.
Он воспринимает себя романтиком, жертвой романтизма и особенно одного из его последних воплощений – декадентства конца ХIХ века, когда процветал интерес к оккультизму и одержимость. Он был одержим вождем и подписал с ним пакт, что сближает его с Фаустом и сбивает с толку, поскольку он – человек рациональный. И тут Уайльд дарит ему возможность выхода. Он вспоминает Дориана Грея, денди, сохраняющего красоту, несмотря на свои преступления. Но что произошло бы, если бы он, Шпеер, передал лицу свое моральное уродство? Смог бы он потом от него избавиться?
Великолепно! Еще одна впечатляющая сцена: он задает себе вопросы, затрагивая чувствительные струны любого, кто так или иначе любит литературу. Мы с ним в тюрьме, и нас увлекает за собой это нагромождение ссылок и самоидентификаций. Шпеер, несчастная любовь фюрера, – это Дориан Грей!