Как уже было сказано, не каждый написанный сценарий бывает оплачен, не каждый оплаченный сценарий бывает снят, не каждый снятый фильм доходит до зрителя. А иногда случаются долгострои. Одним из таких долгостроев стал сценарий сериала «Кукловоды». Изначально я был на нем третьим приглашенным автором. Но мы быстро нашли общий язык с режиссером и продюсером, и вскоре я остался автором единственным. Режиссеру Марине Исаевой хотелось двинуть свою историю. Там, где она переставала двигаться, я подключал свою пруху, – в общем, сложился хороший рабочий тандем. Настолько рабочий, что меня впервые пригласили на пробы. В тот момент я впервые плотно столкнулся с актерами. Столкновение вышло неоднозначным.

Очень хорошо запомнился актер, пришедший с бодуна и без носков. До сих пор теряюсь в догадках, где и по какой причине он оставил эту часть гардероба. Приятно запомнилась Матлюба Алимова – она легко подхватила текст, была невероятно яркой и кидала реплики, кажется, всем пробующимся актерам. Когда режиссер удивился, как она так ловко запоминает текст, Матлюба улыбнулась: «Хорошие диалоги легко ложатся, легко запоминаются» – с учетом того, что она понятия не имела о том, что в помещении находится автор. Услышать подобный комплимент от актрисы, целовавшейся с Высоцким в «Маленьких трагедиях», было крайне приятно.

А еще в памяти осталась молодая актриса в тоненьком и очень откровенном платьице на голое тело, решившая, видимо, подчеркнуть перед режиссером свою сексуальность. Марине на девушку и ее сексуальность было наплевать – ее волновали актерские данные, а я, глядя на актрису, едва не плакал.

Пробы проходили в помещении ночного клуба. Была зима с морозом под тридцать градусов, накануне случилась авария, и в клубе не было отопления, так что в помещении было лишь немного теплее, чем на улице. Мы сидели в зимних куртках. Девушка в платьице ждала своей очереди. Замерзла она настолько, что соски, кажется, вот-вот должны были прорезать тонкое платьице. Но режиссера-женщину дамские прелести уж точно не трогали, так что жертва была напрасной.

В конечном итоге утверждены были практически все персонажи, кроме главного героя. Главный герой был уставшим от жизни бизнесменом, хозяином ночного клуба, на дворе стоял две тысячи шестой, кажется, год, и отчего-то так вышло, что все артисты, пытавшиеся сыграть богатого и пресытившегося мужика, смотрелись очень бледно по той причине, что сами не выглядели ни богатыми, ни пресытившимися – скорее голодными и бедными. Потому когда наконец появился дорогой актер, способный изобразить лоск богатого человека, в него вцепились, несмотря на ценник.

В сериале было двенадцать серий. Герой, устав от жизни, приходит в контору, которая устраивает игры для богатых. С появлением актера писать стало сложно.

В одной из сцен герой кувыркался в постели с любовницей, телефоны его лежали в соседней комнате. А по правилам конторы, устраивавшей игры для богатых, к выданному конторой телефону не должен был подходить никто, кроме его владельца. Тут в квартиру приходил сын героя, живший отдельно от него, и одновременно начинал звонить телефон.

И вот герой, понимающий, что нельзя допустить, чтобы сын подошел к телефону, соскакивает с бабы и, прикрывшись подушкой, проносится через квартиру к телефону.

Режиссер, читая сцену, хохотала в голос. Потом утерла слезы и сказала:

– Лешка, сказка, надо переписать.

– Почему? – не понял я.

– Он не будет это играть. Он не станет скакать с голой жопой – это ниже его достоинства.

– То есть Папанов мог скакать с голым задом в кадре, Леонов мог, Мкртчан мог, а этому достоинство мешает?

– Ну ты же понимаешь.

И я переписал сцену, сделав ее несмешной.

В еще одной сцене друг героя, приходивший к нему в клуб и постоянно накидывавшийся там за счет заведения, выпивал отравленный коктейль, приготовленный для героя. Я написал пронзительную сцену, в которой героя – человека, у которого в этой жизни есть все и который может все, – рвет на части, потому что у него на руках умирает единственный друг, а он не может это исправить, несмотря на все свое могущество.

– Лешка, сказка, надо переписать, – сказала мне Марина.

– Что, плохо? – удивился я, потому как мне сцена казалась мощной.

– Хорошо. Очень хорошо. Практически гениально. Только он это не сыграет. Последним, кто это мог сыграть, был Смоктуновский.

– А на хрена он тогда нужен, и еще за конский ценник, если то он не сыграет, потому что это ниже его достоинства, а это не сыграет, потому что не Смоктуновский? – психанул я.

– Ну ты же понимаешь, – развела руками Марина.

Впрочем, все пошло совсем не так, как предполагалось. Из двенадцати серий были сняты две пилотные, продать их не удалось, и проект встал на паузу.

Разморозился он через несколько лет, только с маленьким бюджетом, потому меня попросили сократить его до формата мини-сериала, и пришлось выкинуть практически все, оставив от двенадцати серий только четыре.

Актеров, соответственно, тоже поменяли всех. Но какие-то вещи все равно точно так же пришлось намеренно терять под актеров, которые это делать не будут, а у них, видите ли, идеи касаемо роли. Я сердился. Марина пожимала плечами:

– Что ты хочешь? Они – давно уже не пластилин в руках режиссера. И думают не о роли, а о том, как выглядят на красной дорожке и в глазах фанатов. Погоди – они скоро по лестнице спускаться с дублером начнут.

В защиту артистов надо сказать, что, конечно, не все они такие. Да, хватает и капризных, и думающих больше о своем медийном образе, чем об образе в фильме, и зазвездившихся. Но есть и самоотверженные люди, ставящие профессию выше себя и своих хотелок.

На проекте «Онегин» на роль Ольги Лариной утвердили Таню Собинову. Смотрелась она отлично, только не хватало щек. Пушкин Оленьку Ларину описывал, как «Вандикову Мадонну», а мадонны у Ван Дейка были далеко не стройняшками. Я намекнул кастинг-директору, с которой мы давно сработались и мило общались, что актрисе неплохо бы набрать вес, и Таня набрала. Обо всем остальном я узнал от Тани уже после выхода фильма.

После просьбы кастинг-директора Таня послушно начала есть, питаясь исключительно гамбургерами, пастой и пиццей. Вес прибавлялся, вот только росло все, что может, кроме щек. И Таня упорно продолжала работать на образ. В итоге щеки все же появились, но за считаные недели актриса плюсанула чуть ли не на два десятка килограммов, и непривычный к новому весу организм не справился – Таня подвернула и сломала ногу и за неделю до съемок оказалась в гипсе.

Гипс она сняла сама в домашних условиях, не дожидаясь разрешения врачей, боясь потерять роль. На съемки пришла хромая, с несросшимся до конца переломом, объяснив хромоту обычным растяжением. И сыграла так, что в кадре вы этого не заметите при всем желании. Более того, даже на площадке никто так и не понял, что у актрисы сломана нога.

Одной из первых художественных площадок, на которых я умудрился побывать основательно, а не наскоком, была площадка зимнего блока сериала «Великая».

Основная часть материала уже была отснята, зимний блок завершал съемки, но при монтаже основного материала выяснилось, что несколько сцен требуется переснять, и их пересъем прицепили к зимнему блоку.

Андрей Миронов в свое время читал юмореску о том, как зимой снимается сцена на пляже. Зрители хохотали, было весело. Так вот в этой шутке только доля шутки. Причем доля незначительная.

На дворе стоял январь. Мороз был градусов двадцать. Летнюю сцену переснимали в Петропавловской крепости. По сцене Екатерина и Дашкова в окружении Орловых и гвардейцев выходили из кабака. После чего будущую императрицу и ее подругу сажали в карету, и они уезжали. Для Орлова и еще одного персонажа сцена продолжалась – они шли дальше и вступались за Потемкина, который впервые появлялся в сюжете.

На героинях были летние платья, на героях – летние мундиры. В этом всем они должны были улыбаться, не трястись от холода и довольно долго существовать в кадре.

Снег и лед убрали, отскоблив брусчатку до летнего состояния. Снег на газонах прикрыли рогожей, чтоб глаза не мозолил. Графика в то время не помогла бы, потому как была еще очень дорогой и не настолько прокаченной, как сейчас. Единственное попадающее в кадр лысое дерево решили проигнорировать. Все же Питер – здесь и летом можно найти дерево без листьев. Герои вышли из кабака и радостно потопали к карете, продолжая разговор.

Артисты смотрелись органично. Глядя на них, и впрямь можно было подумать, что сейчас лето, если бы не одно «но». Изо рта у них на морозе шел пар. Съемку остановили, размышляя, что делать дальше, и тут кто-то от грим-цеха выдал рецепт: «А пусть они водички ледяной попьют – какое-то время парить не будут».

Рецепт оказался рабочим. Артисты в летней одежде пили на двадцатиградусном морозе ледяную воду и самоотверженно шли в кадр. Сцена в фильме стоит посреди летнего блока. Заподозрить, что ее снимали зимой, невозможно. Во всяком случае, за десять лет существования сериала этого не заметил никто.

– Тебе их не жалко? – спросил я у исполнительного продюсера, когда сцена наконец была снята.

– Нет, – отрезал он. – Это их работа, я их в актеры не гнал – сами пришли. Вот и пусть работают. А если я их жалеть начну, я с ума сойду.

Вторая переснимаемая сцена была осенней. Ее снимали там же, в Петропавловской крепости, только в другом ее конце и уже ближе к вечеру, когда стемнело и похолодало. Лед и снег привычно убрали и замаскировали. Артисты оделись в демисезонное.

В сцене секретаря Бестужева, несущего важное письмо, перехватывали, пыряли ножичком, укладывая на промерзшую брусчатку, после чего два героя выходили на передний план и довольно долго разговаривали, оставив труп у себя за спиной. Трупу было все равно, он был уже мертвый, в отличие от изображавшего труп актера, которому было под шестьдесят и которому в этом далеко не юном возрасте приходилось лежать в двадцатиградусный мороз в осенней одежде на промерзшей брусчатке.

Сцена была длинной, уйти из кадра он не мог, и незаметно подложить под него что-то тоже не представлялось возможным. Один раз еще можно было бы перетерпеть, но в кино никогда не бывает с первого раза.

Секретарь Бестужева бежал, его пыряли ножом, укладывали на брусчатку и выходили на первый план, чтобы поговорить, но разговор не клеился. Один из артистов забывал текст и сбивался. После чего звучало: «Стоп! Будет дубль» – и все начиналось сначала: секретарь Бестужева вновь ловил нож под ребро, ложился на брусчатку, двое выходили на первый план и обсуждали изъятое у зарезанного письмо, пока один из них снова не путал текст.

Кадр был снят с восьмого дубля. После чего успех понадобилось закрепить. В общей сложности возрастной артист пролежал на промерзшей брусчатке, наверное, около часа.

– Кадр снят. Сцена снята, – сказал наконец режиссер.

– И мы благодарим артистов, – добавил исполнительный продюсер.

– У тебя артист завтра не встанет, – тихо заметил я исполнительному.

– А это уже не мои проблемы, – хладнокровно-цинично ответил он. – У него сегодня крайняя смена на проекте – может хоть лежать, хоть болеть, хоть умереть.