Он остался один, без проводников: без сестер, добывающих для него пищу, без шаманов, изгоняющих из племени, без ливий, отдающих приказы, без дегглов, указывающих путь, без вергилиев, дающих указания. Ему предстояло выбрать – кто из двух? Или никто? А затем рискнуть, полагаясь на их выбор. И он должен знать, чего хочет.

Белые ведьмы продолжали ткать свои чары, оплетая его шелковыми путами.

Возможно, лучше даже ошибиться, чем без конца изводить себя этим выбором, вечно мучиться, снова и снова копаться в себе и спорить, спорить.

Вопреки своей воле Взлетающий Орел все больше начинал мыслить в духе предложившего ему свое гостеприимство города.

Бледные колдуньи кружились и улыбались…

– Я знаю, я гость в его доме, – сказал он. – Но это и ваш дом тоже. Я знаю, что он был очень добр и щедр ко мне. Но именно вы привели меня сюда. Я не надеюсь на то, что вы полюбите меня; я сам не знаю, люблю ли вас. Но я знаю одно: я хочу вас. Я понимаю, что было бы легче, спокойней, если бы я вас не хотел. Но это так.

Итак, дело сделано.

– Я люблю мужа, – ответила Эльфрида голосом, дрожащим от волнения.

Ночь. Ирина Черкасова лежала в постели без сна и думала о провале во времени. По пологу над ее головой, по жесткому балдахину ее грубо сколоченной кровати, незаметно полз паук. За закрытым окном с карниза свисали летучие мыши.

Для нее это был первый провал, а первый раз – самый страшный. Ирина закусила губу и ощутила соленый привкус крови. Сегодня ей нужен был кто-нибудь рядом, пусть даже Александр. Но как пойти к нему, как ей, гордой Ирине, прокрасться в его спальню после стольких ночей, проведенных отдельно, как попросить у него чуточку тепла и защиты, когда она сама столько времени хранила ледяное высокомерие? Нет, это невозможно. Нет. Да. Да. Она может это сделать. Ирина выбралась из постели и набросила на плечи пеньюар.

Она постучала в дверь мужа, но никто не ответил. Конечно, Александр спит; он, наверно, уже забыл, как это делается, ничтожный дурак. Ирина открыла дверь.

В этот самый миг в «Доме взрастающего сына» Ли Кок Фук лизала Александру Черкасову мочку уха.

Безусловно, она знала это. Догадывалась, что ее муж проводит ночи в публичном доме. После того как она изгнала его из своей постели, было бы наивно думать иначе. И вообще, удовлетворенный недоумок удобнее раздраженного мужа, требующего исполнения супружеского долга. Но в эту ночь ей было больно. Ведь она решила прийти к нему, унизиться перед ним ради его общества. Обида особенно остра для чувствительного человека, если ее наносит глупец. Ирина Черкасова вернулась в свою постель, уже остывшую, и, поглаживая не до конца оформившееся существо внутри своего лона, задумалась о мастурбации. Но потом перед ее внутренним взором возникло лицо Взлетающего Орла и она отвергла игру с собой. Она не станет помогать себе сама, гораздо приятней получить помощь от другого, нужно только подождать. Она приняла решение, и это помогло ей заснуть.

После случайного поцелуя Эльфрида стала отвергать ухаживания Взлетающего Орла с такой страстной непреклонностью, что это внушило ему надежду. Очень много времени и слов она потратила на то, чтобы объяснить ему, почему случившееся не должно было произойти, почему они никогда не смогут сделать это снова и, конечно же, не зайдут дальше этой точки, но ни разу не сказала, что поцелуй был ей неприятен.

– Все дело в Игнатии, – повторяла она.

И хотя она тут же добавляла, что это любовь к мужу делает для нее неприемлемым предложение Взлетающего Орла, у того возникало четкое ощущение, будто она имеет в виду – пусть на долю секунды, пусть лишь на то время, которое отнимают у нее эти слова, – что муж – это просто препятствие.

Взлетающий Орел решил прибегнуть к последнему средству – увести миссис Эльфриду из супружеского гнезда, где ее, вероятно, сдерживало возможное появление мужа в любой момент.

Он начал приглашать Эльфриду на длительные прогулки по полям близ К.; и после каждой такой прогулки миссис Грибб клялась ему, что это в последний раз, но ни разу не сдержала клятву.

Во время первой прогулки они остановились возле колодца. У колодца ходил по кругу бык, с помощью зубчатого механизма приводя в действие насаженное на толстую ось колесо с ведрами, черпающими воду и выливающими ее в желоб, откуда влага текла орошать поля. Глядя на быка, Эльфрида заметила:

– Животные счастливей нас.

Взлетающий Орел подождал, что будет сказано дальше. Эльфрида погладила животное по боку и продолжила:

– Они смертны.

– Вы несчастливы здесь, – сказал тогда ей Взлетающий Орел, уже понимая, что это правда.

– Какая ерунда, – торопливо отозвалась Эльфрида. – Я совершенно счастлива.

И впервые ощутила в этих словах пустоту и обман. Резко повернувшись, Эльфрида быстро пошла прочь от колодца.

– Я иду домой, – бросила она ему, пытаясь уверить себя, что возвращение в привычную обстановку вернет и привычные чувства.

Белые ведьмы продолжали ткать свои чары, оплетая его шелковыми путами. Бледные колдуньи кружились, кружились подле него, как мотыльки около свечи.

Площадку для крокета никак нельзя было назвать ровной, а шары – круглыми, но это не мешало Ирине играть с сосредоточенностью истинного профессионала. Что касается Взлетающего Орла, то ему сосредоточиться было трудно, но он сумел не ударить в грязь лицом.

– А вы быстро все схватываете, – похвалила его Ирина. – Наверно, вы опытный игрок и просто надо мной смеетесь.

– С вами мне не сравниться никогда, – ответил он.

– Все дело в практике.

Графиня прицелилась, рассчитывая смелый дальний удар.

– Вы ни за что не попадете, – сказал Взлетающий Орел. – Площадка слишком неровная.

Ирина попала.

– Нужно лишь учитывать уклон, – объяснила она. – Извините, я веду нечестную игру, у меня ведь преимущество: мне тут знаком каждый дюйм.

Теперь она загнала шар Взлетающего Орла в кусты.

– Боже мой, – воскликнула она с откровенным лукавством. – Вам его оттуда не выгнать и за сто лет.

Взлетающий Орел отправился на поиски шара и забрался в дебри густого кустарника, окаймляющего дальний рубеж сада Черкасовых. Вдруг позади себя он услышал шорох. Повернувшись, он увидел, как Ирина делает шаг из платья, лежащего на земле.

– Платье может зацепиться за ветку и порваться, – объяснила графиня. – Лучше уж я сразу сниму его.

– Вы точно знаете, что делаете, Ирина? – спросил Взлетающий Орел.

– Помогаю вам отыскать шар, – ответила она. – Похоже, что без меня вы не управитесь.

Несмотря на недавние сомнения Взлетающего Орла, любовный акт с Ириной стал утешением для них обоих.

В сарае, на другом краю сада, Норберту Пейджу почудился крик. Он вышел посмотреть, но не заметил ничего необычного.

Во время их следующей совместной прогулки Эльфрида позволила Взлетающему Орлу взять себя за руку. В другой раз он не только взял, но и поцеловал ее руку, и она это стерпела. Очередная прогулка, и – под громкий аккомпанемент пчелиного жужжания – она позволила ему – и себе – еще один поцелуй. На этом их прогресс на некоторое время остановился, но в конце концов Эльфрида разрешила ему ласкать себя, сначала сквозь одежду, а потом и под ней, трепеща от пробегающих по телу сладостных судорог желания.

Но затем она остановила его, чуть не доведя до исступления.

– Какой смысл останавливаться теперь? – воскликнул он. – Это уже была измена… Так почему хотя бы не получить от этого удовольствие?

– Ты правильно сказал, – печально ответила она. – Это уже была измена.

Эльфрида не хотела его дразнить – она была так же огорчена, как и он. Но позволить себе последний шаг, совершить окончательное предательство она не могла. Что-то останавливало ее, что-то гораздо сильнее ее самой. Взлетающий Орел отказывался верить в то, что это могла быть мораль.

– Я люблю его, я люблю его, я люблю его, – твердила она сквозь стиснутые зубы.

– Нет, не любишь, – отвечал Взлетающий Орел. – Ты привыкла к нему. Но ты никогда не считала его привлекательным. Ты не любишь его.

– Люблю, – рыдала она. – Я знаю, что люблю.

На его глазах к ней с поразительной скоростью возвращалось самообладание, а на ресницах высыхали слезы.

Качели, на них Эльфрида, Ирина смотрит на нее. Бывают мгновения, думает Взлетающий Орел, когда они начинают напоминать сестер-близнецов. Такие похожие, но такие разные.

Ирина Черкасова, с легкостью презирающая людей, презирает сейчас Эльфриду. Глупая, вечно хихикающая женщина. Тем временем Эльфрида Грибб обнаруживает в себе гораздо более сильное чувство: ревность.

Они продолжают улыбаться друг другу сквозь свои вуали.

Тем вечером в доме Ирины был большой бал, и она запретила себе плакать. Внизу – музыка и элегантные кавалеры; наверху – она, с сухими глазами и с температурой. Простудиться именно в этот день, именно в этом году, когда она наконец расцвела и вышла из детства и часами стояла обнаженная перед зеркалом с книгой на голове, вобрав живот и выпятив грудь. В этом году не должно было быть ни поглаживаний по голове, ни понимающих насмешливо-взрослых разговоров, ни терпеливого удивления тому, с каким раздражением она по команде матери в полночь отправлялась в свою комнату. В этом году она собиралась танцевать до рассвета и даже после, а потом завтракала бы на реке под ивами с каким-нибудь влюбленным кавалером… Она подумала о толстой, прыщавой Маше, сияющей внизу от триумфа, – о своей уродливой сестре, которая стала королевой бала и сейчас кружилась в танце с заскучавшими юношами, каждый из которых гадал, куда пропала хорошенькая Ирина… и гнев прогнал слезы.

– Можно войти?

Это Паташин. Григорий Паташин, éminence grise[6] салона ее матери. Крупный мужчина, несший на своих широких плечах, таких квадратных и мощных, что меж ними едва была видна шея, вот уже почти семь десятков прожитых лет. Паташин, с бородавкой на кончике носа и голосом, напоминающим скрежет гравия. Паташин, чья дурная слава с годами не утихла.

– Входите.

– Ирина Натальевна, – сказал он ей, поправляя плохо сидящие брюки. – Вечер совершенно испорчен вашим отсутствием.

– Садитесь, Григорий, – ответила она, намеренно опуская обращение «дядя», как звала его всю жизнь, и похлопывая рукой по одеялу. – Садитесь и расскажите мне, что там происходит. Что Маша, хороша ли она?

– Может ли Маша быть хороша? – проговорил Паташин и подмигнул Ирине.

– Старый медведь, – засмеялась она, – вы просто мастер такта.

– А вы, Ирина, – сказал Паташин, мягко приподнимая ее подбородок кончиками пальцев, – слишком умны и уравновешенны и можете ожидать в жизни большой удачи. Я смотрю в ваши глаза и вижу там ум. Я смотрю на ваше тело и вижу в нем предчувствие. Вам нужно учиться лицемерию, учиться скрывать ум в глазах и приучать к разумным желаниям свое тело.

– Чтобы умереть старой девой, – снова засмеялась Ирина. – Я такая, какая есть.

– Да, это так, – задумчиво протянул Паташин. Его рука не отпускала подбородок; затем он передвинул ее к щеке. Ирина потерлась о ласкающую руку. Рука была холодной.

– Никто ведь не хватится вас, – прошептала она. – Немного времени у вас есть.

Паташин расхохотался.

– Соблазнить вас, Ирина Натальевна, шансов нет, – сказал он затем. – Если вам угодно мужчину, вы сами все сделаете. Если же нет… – Паташин пожал плечами.

– Заприте дверь, – приказала она.

Ей пришлось вытерпеть вид разоблачающегося великого мужчины, а это зрелище достаточно унылое. Паташин избавился от своей гениальности вместе с воротничком и жилетом; бросив одежду на стул, он предстал перед ней с заросшей седыми волосами грудью. В его глазах читалось вожделение. Ирина закрыла глаза, отчаянно желая никогда не состариться.

– Надеюсь, вам не было больно? – спросил он ее, когда все закончилось.

– Нет, – совершенно ровным голосом ответила она. – У верховой езды есть свои преимущества.

– Мне нужно идти, – забеспокоился Паташин, и она стала свидетельницей его обратного превращения в салонного льва. Пока он поправлял волосы и расчесывал бороду, она сказала:

– Быть соблазненной гением. Что за начало!

Григорий Паташин пошел к двери, бросая на ходу:

– Кого из нас соблазнили, хотел бы я знать?

После того вечера с Григорием Паташиным Ирина не только возненавидела старость; он толкнул ее прямиком в объятия прекрасного, глупого и юного Александра Черкасова. Таким образом, в беде, постигшей ее детей, был виноват именно Паташин. Она вышла замуж за его полную противоположность, и это была его ошибка. Кроме того, возможно, что она отчасти перенесла свои чувства к сестре Маше на Эльфриду. Несоответствие здесь было только одно: красота Эльфриды.

И вот еще о Григории Паташине. Он наградил ее страстью ко всему запретному, потому что запретное напоминало ей о том вечере, а значит, о юности…

Взлетающий Орел, конечно же, был запретным плодом…

Тогда она была Эльфридой Эдж. Дочуркой миссис Эдж. Милая Эльфрида, такая славная девочка. Знаете, ее отец бросился с крыши своего дома. Она видела в окно, как он пролетел мимо, и сказала потом, что подумала, это обвалилась дымовая труба. Всегда такая уравновешенная, она легко перенесла смерть отца. Хорошо обеспечена, это уж конечно, просто купается в деньгах, ей достались от родственников животноводческие фермы и всемирно известная коллекция марок. «Моя маленькая черная марка» – так он ее звал, а она всегда была бледная как мел; ужас, но с деньгами можно скоро утешиться, верно? Такая милая девушка, всегда спокойная, маленькая мисс снежинка, выглядит тихоней, такое дурно говорить, только маленькие девочки в девять лет должны плакать чаще. Нет, миссис Эдж больше не живет здесь, уехала куда-то в чужие края, развлекается с местными, и это понятно, внешность-то еще при ней, о веселых вдовах вы здесь ни от кого слова плохого не услышите. Когда Эльфрида выросла, только и делала – настоящее сокровище, – что помогала пожилым, ходила за орущими детками молодых родителей, все книжки читала, да шила, да готовила, а ведь молодые леди в восемнадцать должны развлекаться чаще.

– Эй, Эльфрида, пойдем пройдемся.

– Нет, спасибо, что-то не хочется.

– Пойдем, я покажу тебе моего петушка.

– Твой петушок меня совершенно не интересует.

– Спорим, ты в жизни ни одного петушка не видела.

– Нет, видела.

– Нет, не видела.

– Нет, видела.

– А вот мать твоя точно насмотрелась. И черные видела, и коричневые, и желтые, небось, и голубые, как у тех арапов, которые себя красят.

– Оставь мою мать в покое.

– Если уж она такая любительница, то ты тоже должна быть не прочь.

– Реджи Смит, у тебя самый грязный язык в школе.

– А у тебя всегда самые чистые переднички.

…большой грязный мужик с болтом в фут длиной да еще и художник жил с богемными типами на берегу моря так что должен был хорошо разбираться в этом деле И с ней в постели все пыхтел так что она сказала А почему бы и нет никогда не знаешь чего лишаешься пока не попробуешь и он сказал ладно куколка и открутил его и у него резьба в дырке где раньше был болт и он вкрутил его ей а у нее тоже резьба и она проснулась разочарованная а все простыни мокры от пота…

Когда Игнатий Грибб прислал письмо, в котором сообщил, что отказывает в зачислении, она поняла: это конец. Если она не смогла попасть в этот колледж, то ей уже никогда не попасть ни в какой другой, и значит, на этом все. Ученая Эльфрида, тихоня Эльфрида, пришел конец твоему учению. Но вот что еще он написал ей в своем письме: «…если мой отказ огорчит вас, то смею надеяться, что утешу вас, признавшись, сколь очаровательной я вас нахожу, и, если вы не поступите в университет, я был бы рад предложить вам место моего секретаря. Прошу серьезно об этом подумать».

Они были парой заблудших душ в мире не сбывшихся надежд. То, что они поженятся, было ясно с самого начала. Заполучив в жены красавицу, ослепляющую красотой весь потрепанный студенческий городок, он перестал был вечным посмешищем. Получив такого мужа, как он, она вполне могла считать себя умной – стоило только поверить в его мудрость. Они отлично знали недостатки друг друга и относились друг к другу бережно и уважительно, все насмешки, все злословие мира были им нипочем. Остров Каф стал для них счастливым отдохновением; здесь он нашел самоуважение, а она могла спокойно лелеять свою любовь. Игнатий, названный в честь святого темных ночей, – центр ее вселенной и любовь. Важнее всего была любовь. Быть влюбленной – вот что было важнее всего.

Ирина и Эльфрида, обе израненные юностью, – одна пыталась сохранить ее, навсегда погрузившись в ее невинность, другая цеплялась за мысли о грехах, и порой мысли превращались в поступки. Такие похожие, но такие разные. Так же, как плато аксона и К.

Несколько дней Взлетающий Орел жил настоящим, позволил течению событий увлечь его, унесся в потоке необузданных чувств, передал себя в их власть и выбросил из головы все мысли о Гримусе, Птицепес и Вергилии. Довольно для каждого дня своей заботы.

«Жить настоящим» – какое емкое выражение. Позже он вспомнит, что говорил ему Вергилий: «В жизни любого человека есть высший пик. Момент, в который все обретает смысл».

Для Взлетающего Орла этот миг наступил в тот день, когда он занимался с Ириной Черкасовой любовью в седьмой раз.

Они впервые делали это в постели. Черкасов снова ушел в «Дом взрастающего сына», и Ирина решила воспользоваться удобным случаем. Ее спальню освещала единственная свеча. Ирина была ненасытна и монархически властна; Взлетающий Орел был как раз в подходящем настроении, чтобы исполнять все ее требования. Их ночь была яростной, переполненной жадным насилием, они напоминали зверя о двух спинах; в пылу этой схватки Взлетающего Орла посетило видение.

В колышущемся свете свечи лицо Ирины вдруг приобрело эльфийскую бледность лица Эльфриды; ее извивающееся тело стало телом Эльфриды, стоны – стонами Эльфриды. На короткий, как вспышка молнии, миг обе женщины словно бы слились в одну, соединенные силой порыва его любовной страсти. Видение ушло, но ощущение осталось; по окончании любовного акта в омытой желтым светом комнате Взлетающий Орел откинулся на спину и поразился этому чуду.

Так оно и было: в неприкрытой похоти Ирины он искал утонченность – да, и чистоту – Эльфриды, святость, которая поднимала ее красоту выше красоты графини; в то же самое время он желал, чтобы чувственная раскрепощенность Ирины проникла в самоограничительную мораль Эльфриды. В них были единство и борьба противоположностей: невинность Эльфриды и страстность Ирины, свобода Ирины и скованность Эльфриды. Их отношение к мужьям резко отличалось, они находились на различных полюсах теплоты. Их связывал только Взлетающий Орел. Как Эльфрида любила его, но не позволяла своей любви поглотить себя, так Ирина похотливо желала его и легко отдавалась своей похоти. И в той, и в другой царила незавершенность; их завершенность достигалась через его посредство. Их лица, тела, даже души были видны ему как на ладони, слитые воедино. Заниматься любовью с Ириной означало спасать Эльфриду от ее разочарований; а целовать Эльфриду в щеку означало освобождать Ирину от похоти. Эльфрина, Ирида, Эльфрида, Ирина.

Но также было верно и другое: они вдвоем дополняли его самого. Лежа в постели Ирины, Взлетающий Орел наслаждался чутким равновесием между любовью к невинности и тягой к плотскому опыту, между самоограничением и осуществлением, – он стоял на вершине, с которой возможен был только один путь: вниз. Эльфрина Орел. Их треугольник больше не был тремя точками, он стал одной.

Но этот момент был навсегда потерян, потому что в своей эйфории он позволил себе произнести имя.

– Эльфрина, – сказал он.

Рядом с ним напряглось тело Ирины Черкасовой. Она услышала имя Эльфрида.

– Убирайся! – крикнула она.

Взлетающий Орел низвергся с высот своих мыслей и вновь оказался в комнате, освещенной сиянием одинокой свечи. Только что достигнутое совершенство осколками лежало у его ног.

– Убирайся! – повторила графиня.

Миг совершенства всегда содержит в себе зародыш собственной гибели.

Было уже за полночь, когда Взлетающий Орел пробрался обратно в дом Гриббов, но в кресле гостиной сидела бледная, изнуренная долгим ожиданием Эльфрида. Свет одинокой свечи напомнил ему о той спальне, которую он только что покинул.

– Добрый вечер, Взлетающий Орел, – сказала Эльфрида.

Безмолвно склонив в ответ голову, он опустился на стул напротив нее.

– Ирина? – спросила она, уже уверенная в ответе.

– А чего ты ожидала? – ответил он, чувствуя, что этими словами окончательно оскверняет память о своем видении.

– Игнатий спит крепче всех на свете, – горько сказала она. – Так что ты мог бы заняться со мной любовью прямо здесь и сейчас.

– Ты это не всерьез, – ответил он.

– Займись со мной любовью! – воскликнула она. – Будь ты проклят!

Но все повторилось: в его руках тело Эльфриды, желающей его безмерно, вдруг оцепенело.

– Прости, – прошептала она, – но, видно, плоть моя слаба.

– Или слишком сильна, – тихо отозвался Орел.

Граф Александр Черкасов, графиня Ирина Черкасова, Алексей Черкасов и Норберт Пейдж пили чай в салоне. Ирина часто обмахивалась веером, хотя в комнате было совсем не жарко.

– Ма-ма, – счастливо пролепетал Алексей.

– Мама с тобой, Алексей, – ответила Ирина, – мама всегда с тобой.

– Ирина, – сказал ей Черкасов, – ты очень сильная женщина.

– Да, – ответила она. – Это так. Я знаю, когда нужно отказать себе. И в чем.

Скрытый смысл сказанного не дошел до мистера Пейджа; он считал и графа, и графиню чудеснейшими людьми.

– Это великий дар, – заметил он поспешно, чувствуя, что должен что-то сказать. – Великий дар. Знать, когда остановиться.

Одно слово, и возможность была утеряна навсегда. Он мог вернуть Эльфриде покой и довольствоваться ее душой. Он мог предоставить Ирине общество, в котором она так нуждалась, и не беспокоиться о ее привязанностях. Они могли бы навечно стать Эльфриной Орлом. Вместо этого они снова превратились в три разобщенные точки, их треугольник распался. Одно слово смогло изменить ход истории.

У дороги стоял фермерский дом. Приземистый, длинный, беленый. Взлетающий Орел вздрогнул от неожиданного узнавания: во время своего прибытия в К. он перескочил через калитку и увидел в окне гранитное лицо; здесь ему снова напомнили о том, что он пария. Но теперь он стал другим; он был частью этого места, как и ферма. Так что в каком-то смысле он был и частью этого фермерского дома. По крайней мере сегодня.

С ним была Эльфрида Грибб; сегодня они зашли особенно далеко, но ни он, ни она не заметили пройденного пути – каждый шагал, молча думая о своем. Увидев ферму, Взлетающий Орел рассказал историю о каменном, изборожденном трещинами лице с глазами василиска.

– Казалось, что в памяти этого человека хранятся сотни тайн, но ни одну из них он ни за что не раскроет, – сказал он.

Эльфрида тихо улыбнулась. Ее мысли были далеко.

– И все, кого я встречал потом в К., такие же, – продолжил Взлетающий Орел. – Правда, я бы не сказал, что они хранят свои тайны для себя – они просто делают вид, что никаких тайн не существует. Здесь слишком о многом молчат. Слишком о многом.

Эльфрида ответила, не поднимая на него глаз:

– Да. Думаю, так и есть.

– Рад, что мы взяли вас на борт, Взлетающий Орел, – сказал ему в тот же вечер Игнатий Грибб. – С вами Эльфрида повеселела. К сожалению, в течение дня я не могу уделять ей достаточно внимания. До вас она целыми днями скучала, бедняжка. Так?

Эльфрида заставила свои губы сложиться в улыбку.

Игнатий Грибб с наигранной доверительностью наклонился к Взлетающему Орлу.

– Пока вы не появились, дружище, – сказал он, – моя жена не знала, чем без меня заняться.

– Но, Игнатий, я не… – начала было Эльфрида, но Грибб только весело отмахнулся.

– И это нормально, – заключил он, – поскольку я тоже не знал, что мне делать без нее.

– Счастливый брак – это замечательно, – выдавил из себя Взлетающий Орел, чувствуя себя последним мерзавцем.

Эльфрида Грибб вышла из комнаты.

– Достаточно было одного взгляда, и я все поняла, – говорила мужу Ирина. – Он оказывает на бедную невинную Эльфриду очень дурное влияние. Ты только посмотри на него.

– Внешность обманчива, – ушел от ответа Александр Черкасов.

– Я уверена, между ними что-то есть, – продолжила Ирина. – Мне кажется, что тебе нужно переговорить с Игнатием.

– О чем же?

– Ты должен предупредить его, – ответила она. – Намекнуть, что за гостем нужен глаз да глаз.

– Но я не думаю…

– Если ты не скажешь ему, – оборвала мужа Ирина, – тогда я скажу сама.

– Подожди, – встревоженно сказал Александр Черкасов. – Я переговорю с Взлетающим Орлом. Направлю на путь истинный. Ну ты понимаешь…

– Какой же ты глупый, глупый человек! – вскричала в гневе Ирина Черкасова.

Cобытия, однако же, развивались еще быстрее, опережая ее гнев.

Пусть все и кончилось, сказал зеркалу Взлетающий Орел, и пусть это сопровождается трагедиями и неизвестно еще, каких черных ужасов ожидать впереди, но то был высший момент, момент ясности, момент света.

– Нет, – сказала Эльфрида Грибб, – сегодня я гулять не в настроении. А вы идите. У меня тут кое-какие дела.

Взлетающий Орел вышел, оставив полулежащую в шезлонге Эльфриду слушать тихую музыку.