Когда-то. Тогда. Давно. Раньше. Гроза титек. Да, я. Они легко попадали мне в руки. Они попадали ко мне. Я ублажал их. Легко. Нежно, хотя некоторые любят пожестче. Нежно вел на пик блаженства. Мягко на вершину боли. Груди, похожие на пару горных пиков-близнецов, они сами просились в руки, это были вершины, уступающие прикосновению. Все мое. Сладкие штучки. Что за сладость. Развратник, тогда… Любые органы от бездействия увядают. Я не знал удержу, тогда. Дай мне это, Вергилий. Давай и бери, давай и бери, пинг-понг одержимых тел. Вергилий, ты знаешь, как доставить удовольствие. Пожалуйста… умоляли они, и я мял их упругие вулканы. Мне была нужна их мягкость. Ты девственница, да? А меня звать Вергилий. Думаю, мы с тобой можем стать друзьями. И это срабатывало. Тогда. Птицы. Сначала они ворковали, точно горлицы, мне в ухо, поклевывали мочку, а потом, когда дело подходило к концу, квакали, что твоя водяная черепаха. Тогда. Раньше. Ах, я, любитель птиц, нет более любящей птицы, чем я. Все, о чем я только мог мечтать – но обо мне мечтали чаще, чем я о других, – обними меня покрепче, пожалуйста, обними! Когда-то. Тогда. Давно. Куда ни двинешься – внутрь, наружу, – блуд никогда не меняется. Вот чудно-то. Принцип удовольствия преодолевает любые границы. Контрацепция распространяется на миллион разных мест, разных миров, разных способов сношения, vive la différence, я был там, где была таблетка и моя конфетка, где была спираль и моя вертикаль, и я их ублажал. Легко. Все в моих руках. Когда-то. Тогда. Давно. Раньше. До Лив.

Моя ошибка. Моя вина. Mea maxima. Прости, что я разговаривал. Прости, что я двигался. Прости, что я жил. Прости. Я на коленях. Прости меня. Лив. Я виноват. Хочешь стихами. Или буду молчалив. Ли-и-ив. Дай мне облегчение. Она всегда была для меня Лив, ее имя рифмовалось с жив и блудлив, и она была моей женой. Ох, гроза ее титек. Восхитительных и белых. Я попытался взобраться на них и сорвался. Сильные не прощают слабых. Не прощают. Их. Недостаточность. Вдвоем мы могли затмить своим блеском любую звезду, горели ярче самой яркой из них, мой мотылек летел к ее свечке, я обжегся – и упал. Жара безжалостна к теплым. Она была горяча. Жаба, говорила она, и я квакал. Иди, говорила она, и я шел. В ужасе перед титьками. Тогда. Но. Раньше. Дочь Взрастающего сына, я думал, ты любишь меня. В доме наслаждений я платил добротой. Ты так добр, говорила она, так добр, и мне казалось, она любит меня. Любовь растет и поглощает свою любовь, переваривает и выплевывает. Обожженную желудочным соком ее любви. Прости. Лив. Из дома восходящих солнц в черную дыру, в черно-дырявый дом, ты взошла и почти закатилась. Горечь сменила твою гордость, прости. Она ласково ерошила мои волосы, а однажды вырвала клок прямо с корнями. Темная женщина с чистой светлой кожей, светлыми волосами и светлыми глазами, такими светлыми и такими темными, и все же такими светлыми. В ней огонь, сжигающий мужчин, но и лед, чтобы излечить их. Я не был мужчиной. Для. Нее. Лив, ледяной пик совершенства, как ты столкнула меня вниз, прости, что я… мea… maxima… Тогда. Давно. Раньше. Сильные не прощают. Слабым их недостаточность.