Стараясь придерживаться приличий и используя лишь благонравные лингвистические обороты, я вполголоса озвучил свои предположения Пане. Левенштейн, сделав страшное лицо и бросив быстрый взгляд в сторону греющей уши Лизаветы, укоризненно покачала головой.

— Сергей, ты же воспитанный человек и к тому же советский милиционер! — тоном, полным осуждения, осердилась на меня тётка, — Как ты можешь такое говорить? Да еще в присутствии ребёнка? — снова, но уже более долгим и неодобрительным взглядом одарила она сначала меня, а потом и ехидно ухмыляющуюся пельменницу.

Мысленно признав правоту мудрой женщины, я всё же решил слегка огрызнуться. Исходя не из дерзости, а токмо из простого юношеского упрямства.

— Я, многоуважаемая Пана Борисовна, в отличие от вашего Игумнова ни университетов, ни пажеских корпусов не заканчивал! — не принял я претензии профессорши, — Я всего лишь посконно-домотканный милиционер с обычной районной земли! А что касается ребёнка, то да, тут вы правы, как никогда! А ну, мелюзга, брысь в залу уроки делать! — прикрикнул я на «ребёнка». Задница и сиськи которой запросто могли бы послужить причиной для лютой зависти со стороны второкурсниц швейного ПТУ. Или штукатурного.

— Спорить с вами не хочу и не буду! Напротив, я так же, как и вы, полагаю, что, если в самом скором времени не принять срочных мер, то всемирного коммунизма мы с ней точно, не возведём! — без малейшего стеснения ткнул я пальцем в подпирающую плечом холодильник воспитанницу, — И не то, что через самые ближайшие полгода, нет! С ней мы его и в следующей пятилетке не достроим!

Недовольная урюпчанка, оскорблёно сверкнув глазами, фыркнула как кошка, у которой отобрали пойманную ею мышь. Потом показав мне свой вызывающе розовый язык и, неприлично вильнув прогрессирующей в росте кормой, величественно удалилась из кухни.

— Вот такая несознательная молодёжь нам с вами на смену приходит, дорогой вы мой товарищ Левенштейн! — дабы ненавязчиво подлизаться и продемонстрировать Пане полнейшую свою с ней солидарность, удрученно вздохнул я, — А, может, мне её начать пороть? Ремнём, да по филейным частям? По пятницам, например? Или по субботам, как это в нормальных православных семьях принято? Вы как считаете, профессор?

Никакой реакции на мою конструктивную новацию со стороны опытного педагога с солидным стажем и докторской степенью не последовало. Оптимизма тётка не выразила, но шельмовать меня и сходу подвергать остракизму тоже не стала. Пана погрузилась в задумчивость.

А из-за поворота г-образного коридора, как раз оттуда, где по моему разумению, наверняка притормозила любопытствующая воспитанница, раздалось еще одно фырканье. На этот раз возмущенно-пренебрежительное. И потом сразу же донеслись звуки торопливо удаляющихся тапок. Видимо, осознав, что она слишком уж явно и глупо спалилась на несанкционированном аудиоконтроле, дальнейшую свою судьбу Лиза искушать не решилась.

— Итак, профессор, на чем мы с вами остановились? — отодвинул я мерзопакостный «Беломор» подальше от Паны Борисовны, — Будьте так любезны, поделитесь реальными фактами относительно, как вы выразились, кобелиной сущности вашего ассистента? В чем она обычно у него выражается и как далеко заходит? Вы же, надеюсь, понимаете, что я не ради бытового любопытства этим интересуюсь? Я просто понимать хочу, с кем мне на бандита с ножиком идти придётся? Если такое счастье, не приведи господи, случится…

Сначала Пана возмущенно на меня зыркнула и даже вскинула подбородок, готовясь аргументированно возразить чем-то обидным. Но после упоминания о вооруженном злодее, скандалить передумала. И мало-помалу начала выдавать инфу на своего молодого пособника. Вернее, на ассистента по внедрению марксистко-ленинского учения в умы студенческой молодёжи.

— Моя кафедра, Серёжа, она самая большая и я позволю себе заявить, самая значимая на нашем факультете! — с плохо скрываемой гордостью, начала свои пояснения Левенштейн, — Двадцать восемь преподавателей и ассистентов в общей сложности.

— Конечно, есть при нашем деканате и другие. Кафедра «Новой и новейшей истории», например. А так же «Средних веков» и даже «Истории СССР». Но всё же моя, она объективно считается наиболее приоритетной!

Сделав акцент на последнем утверждении, тётка глубокомысленно умолкла. Очевидно, для того, чтобы я должным образом проникся и понял, насколько важна научная дисциплина, которую она впихивает в неокрепшие умом головы студеусов. Методично, добросовестно и не жалея сил. Ни своих, ни подрастающего поколения.

Не имея ни малейшего умысла разочаровывать доктора большевистских наук, я изобразил на своём лице почтительное благоговение. Не рассказывать же бедной женщине, как в не таком уже далёком августе 1991 года прогнившую насквозь КПСС разгонят ссаными тряпками. И, что сделает это ни кто иной, как бывший главный коммунист Свердловской области, а затем и Москвы, запойный алкаш Ельцин. Что ни один идейный большевик, а уж, тем более, никто из простых граждан, по этому поводу не заплачет, не возмутится и уж, тем более, не выйдет на улицы. Не говоря уже о какой-то всамоделишней борьбе народных масс за правое дело Ленина-Маркса. А ведь, к слову сказать, к моменту упразднения КПСС, в ней состояло то ли пятнадцать, то ли семнадцать миллионов её адептов! А по армейским меркам, это более ста полнокровных пехотных дивизий! Причем, по штатным нормам военного времени! В том числе и мне довелось в ней почленствовать.

Нет, не нужно всего этого знать моей тётке. Пусть она как можно дольше проживёт в этом благом неведении. Не нужно моей Пане никаких преждевременных инсультов и инфарктов!

— Я для того тебе это всё говорю, Серёжа, чтобы ты понимал, какое доверие было оказано этому Игумнову! — Пана горестно поджала губы, — Прежде, до него под мою руку попадали только те товарищи, которые в течение года уже безупречно зарекомендовали себя на других кафедрах! — она снова взяла многозначительную паузу и уставилась на меня печальными иудейскими глазами правоверной большевички.

— Да понял я вас, тётя, понял! — нетерпеливо прервал я трагичное мхатовское молчание пустившейся в патетику родственницы, — Понял я, что подлец он редкостный, этот ваш Антон и, что мерзавец первостатейный. И, что наглая кобелирующая личность этот Игумнов, я тоже вкурил! Да-да, вы правы, персонаж он, так сказать, сомнительный и высокого доверия партийного руководства не оправдавший! Я даже не стану с вами спорить, что самое ему место в аду! В преисподней! И не в обычной геене огненной, а, чтобы всенепременнейше в уголовном розыске Октябрьского РОВД… — горячо поддержал я профессоршу, расстроившуюся несовершенством морали своего бывшего и не в меру блудливого ассистента.

— Как есть, согласен я с вами во всём и полностью, Пана Борисовна! — повторился я в уважительном прогибе перед тёткой, — Но вы мне всё-таки по существу поясните, на чем он попался? В чем его главный смертельный грех выразился? Конкретно? За что его с работы выперли так безжалостно? Он, что, партийную кассу со взносами стырил? Или на интимную близость с кем-то из ветеранок коллективизации и НЭПа посягнул?

Тётка вроде бы отмерла, но появившийся на её щеках нервический румянец, мне категорически не понравился. Её взор, обращенный на меня, снова заледенел и стал классово чуждым.

— Ты всё шутишь, Серёжа⁈ — без одобрения отреагировала на мою провокационную реплику Левенштейн, — Ну, причем тут коллективизация и, тем более, причем тут НЭП⁈ Я с тобой серьёзно, а ты…

Рассматривая меня без прежней родственной приязни, Пана расстроено покачала головой.

— Он секретаршу нашего декана за грудь схватил! Схватил с самым, что ни на есть, недвусмысленным вожделением и абсолютно бесстыдно! В присутствии руководства деканата и всего преподавательского коллектива! Прямо на заседании кафедры.

Не на шутку разошедшаяся тётка походила в данный момент на кипящий самовар.

— Хотя погоди, Сергей, а, может быть, ты тоже считаешь, такое поведение нормальным⁈ — профессор Левенштейн подозрительно сощурила горящие недоброй чернотой глаза.

Нет, так я не считал. Сказать по совести, я ожидал не этого. Чего угодно ожидал, но никак не этого. Например, я бы ничуть не удивился по поводу какого-то не шибко разнузданного, но умеренного и ни в коем случае, не массового разврата. Безобидного эпизода, каковые нередко случаются после какого-нибудь очередного субботника. Или во время обычного кафедрального корпоратива. К примеру, на Новый год или на Восьмое марта. А что? Дело-то житейское. Кто без греха и с кем такого не случалось? Вполне допускаю, что два разнополых и обязательно политически грамотных преподавателя-коммуниста предварительно употребили горячительного. Вместе с коллективом и чисто символически. После революционного праздника или иного общественно-полезного мероприятия в виде демонстрации трудящихся. Или после всё того же ленинского субботника. А затем, как это зачастую бывает у высокодуховных людей из интеллигентной педагогической среды, они, допустим, уединились где-нибудь в укромном уголке. Но в самый разгар интимно-ленинских чтений были там внезапно застигнуты. С томиком Ильича в руках, но без штанов. Как говорится, прихвачены на горячем… Кем-нибудь из возрастных импотентов с большим партийным стажем и соответствующей должностью. И обязательно из числа тех озлобленных на жизнь парт-евнухов, которым в силу их почтенного возраста или хвори, плотские утехи уже недоступны. И потому они теперь усиленно блюдут нравственные устои молодых коллег. Да-да, всё верно, в СССР секса как не было, так нет его и сейчас. Но почему-то при этом всё прогрессивно мыслящее население страны, непрерывно и остервенело трахается. Напевая при этом «Интернационал» и шагая семимильными шагами к торжеству коммунизма. Весь этот неразрывный блок коммунистов и беспартийных. И, само собой разумеется, что не по зову блуда они предаются грешной любви, а исключительно заради жизни на Земле. Перекрёстно и неустанно опыляя друг друга на радость отечественной демографии. Все граждане страны Советов, в том числе и приснопамятные парторги, это прекрасно знают. Они, которые сами партаппаратчики, по мере сил так же участвуют в данном увлекательном процессе. И потому к сложившимся реалиям относятся с глубочайшим философским пониманием. Но только ровно до той поры, пока тайное интимное не становится явным общественным. Вот уже тогда, когда чья-то не оформленная в ЗАГСе плотская радость вылезла наружу, пощады от них не жди! Вот тогда эти товарищи уже без всякой жалости любого заклеймят несмываемым позором. И проявив партийную принципиальность, навсегда изломают жизнь.

Но Антон-то каков! Он, конечно же, орёл и красавчик, тут надо ему отдать должное. Как говорится, безумству храбрых поём мы соответствующую песню… Однако, полученное от тётки знание ничего в моей голове не прояснило. Непонимания в ней стало еще больше. С одной стороны ясно, что ни один клинический дебил ни при каких обстоятельствах не способен окончить истфак. Да еще с красным дипломом. А затем еще год на том же истфаке проработать преподавателем. Нет, это просто не реально, это утопия! Я сам половину своей жизни прожил в СССР и мне тоже посчастливилось сдавать Историю КПСС. Радость, доложу я вам, весьма сомнительная и никакого удовольствия не приносящая! А он её, ко всему прочему, еще и преподавал! Поэтому я очень хорошо понимаю, что свой, мягко говоря, необычный подвиг ассистент Игумнов совершил отнюдь не по медицинским показаниям. Особенно, если учесть, что медкомиссию в МВД, включая изощрённых психиатра и психолога, он успешно преодолел. Но тогда в чем здесь подвох и где тут собака порылась? Н-да…

— Продолжайте, тётя, вы, пожалуйста, не стесняйтесь, вы рассказывайте! — будучи не на шутку заинтригованным и даже не пытаясь уже скрывать своего академического интереса, потребовал я у Паны, — С ваших слов выходит, что мне придётся бок о бок с каким-то монстром служить! А ему, между прочим, совсем скоро еще и пистолет выдадут! Так что давайте, тётя, излагайте всё, как на духу! Кого вы нам в милицию со своей кафедры подсуропили? Повествуйте, пожалуйста, со всеми фактическими подробностями и, желательно, в лицах!

Старая подпольщица, должно быть, по моему виду поняла, что в этот раз за нормами этики ей отсидеться не удастся. И, что сор из кафедральной избы ей всё же придётся вынести. А потом еще и вывалить его к моим ногам без какого-либо интеллигентского стеснения. Неохотно и морщась от собственных слов, профессор Левенштейн начала колоться.

Оказывается, всё, что я предполагал относительно гиперсексуальной активности Антона Евгеньевича Игумнова, в той или иной степени имело место быть. Включая и безобидный товарищеский флирт с симпатичными студентками. А так же флирт, более осмысленный, но уже с преподавательницами. Круг которых, как выяснилось, не ограничивался только лишь историческим факультетом. Однако, как не преминула отметить тётка, выбор его непременно останавливался только на тех дамах, которые помоложе, и которые пофигуристей. Но более всего меня насторожило то обстоятельство, что все счастливые избранницы мсье Игумнова имели одну общую частность. Все они звались Наташами. Со слов Левенштейн выходило, что возраст, рост, вес и цвет волос могли у них быть разными. Но относительно их имён, точнее имени, ассистент кафедры «История КПСС» Игумнов неизменно придерживался завидного постоянства. Все его пассии были Наташами.

Короче говоря, картина радужной уже не выглядела. Мало того, что моральный облик товарища Игумнова оставлял желать лучшего и примером для подражания не являлся, на лицо вырисовывался какой-то странный фетишизм. Но всё это было бы еще полбеды!

— Видишь ли, Серёжа, после завершения летней сессии я, собрала заседание кафедры, — упрямо дотянувшись до пачки, Пана достала из неё папиросу и принялась её разминать, — В общем, всё как обычно. И по уже сложившейся традиции, к нам пришел декан нашего факультета. Профессор Григорян. Эдуард Саркисович Григорян. Он каждый год у нас присутствует при подведении итогов и обсуждении планов на следующий учебный период.

Левенштейн по-пролетарски смяла мундштук «беломорины» «гармошкой» и сунула её себе в рот. Мне пришлось проявить галантность, взять со стола коробок и чиркнуть спичкой. Не дожидаясь дымовой атаки, я встал и, подойдя к плите, щелкнул клавишей вытяжки. Затянувшись, тётка над чем-то задумалась. Потом выпустила дым в сторону вентиляторного шума и неохотно продолжила своё скорбное повествование.

— Как бы это поделикатнее выразиться, чтобы ты правильно понял… — Левенштейн замялась, словно собираясь признаться в чем-то постыдном и очень личном, — Эдуард Саркисович в целом человек неплохой и в нашем институте пользуется заслуженным уважением. Как ученый и как руководитель. Помимо того, что он имеет степень доктора и является деканом факультета, он еще и член институтского партийного комитета. И потом у него прекрасная супруга и двое уже взрослых детей.

Пана снова прервалась, втянув в себя изрядную порцию папиросного дыма. Но заметив мой требовательный взгляд, не стала затягивать с паузой. Выпустив из себя сизую струю дыма, она продолжила.

— Прошу тебя, Сергей! — сосредоточенно нахмурилась тётка, — Отнесись, пожалуйста, к тому, что я сейчас скажу серьёзно и без присущего тебе ёрничества! В конце концов, ты уже давно взрослый человек! Это я к тому, Серёжа, что, как и всякий человек, Эдуард Саркисович тоже имеет свои слабости. И одной из этих слабостей является его личная привязанность к секретарше, работающей в его приёмной.

Проговаривая эти слова, Левенштейн смотрела на меня с таким выражением лица, будто бы это я и есть тот самый сутенёр-сводник. Который случил похотливого профессора Григоряна с аморальной секретуткой исторического факультета.

— Ничего плохого про Наташу я сказать не могу, девушка она не только очень эффектная, но еще и совсем неглупая! Учится у нас на вечернем отделении. На четвёртом курсе. И стоит отметить, что учится она старательно! — сосредоточенная на неприятном для неё разговоре тётка вновь поджала губы, — И, кстати, если верить нашим факультетным кумушкам, взаимности от неё Григорян пока еще не добился!

Выпустив очередную дозу дымовой завесы, Пана бросила на меня торжествующий взгляд. В котором я без труда разглядел глубочайшее удовлетворение от того, что похотливый армянский сатир таки обломался со своими безнравственными устремлениями. Это удовлетворение было с примесью едва заметной стервозности. Которой ощутимо веяло от пожилой высоконравственной коммунистки. Искренне убеждённой, что все советские мужчины страны Советов должны придерживаться строжайшей моногамности. Все без исключения! Особенно, если они имеют счастье состоять в коммунистической партии.

— Пана Борисовна, а можно, как-то ближе к сути? — попытался я сократить лирическую преамбулу, — То, что ваша историческая секретарша Наташа красавица и отличница, это прекрасно. Но меня всё же больше компромат на Игумнова интересует! Сделайте милость, поведайте, чего он такого натворил, что от него так безжалостно избавились? Ну потрогал он барышню за сиську, ну и что с того? За такую безделицу и сразу взашей из института⁈

Покачав головой, Левенштейн усмехнулась и неторопливо забычковала докуренную папиросу. Затем она одарила меня сочувственным взглядом.

— Ну какой же ты после этого следователь, Серёжа⁈ — с сомнением на лице, покачала она головой, — Куда ты всё время торопишься? Когда ты научишься слушать?

Я молча приложил руку к сердцу и покаянно склонил голову. Показывая ортодоксальной большевичке, что безоговорочно признаю неуместность своей суетливости. И что в содеянном искренне раскаиваюсь.

— Упомянутая Наташа не просто красавица, она еще к тому же девушка с манерами и тонким вкусом! — глядя мимо меня, непонятно почему, вдруг глубоко вздохнула Левенштейн, — Одевается очень стильно и я бы даже сказала, немного рискованно. Особенно в жаркую летнюю погоду…

Уже в который раз тётка ненадолго умолкла, но потом всё же преодолев сомнения, возобновила диковинную наррацию о своём необычном ассистенте.

С её слов я узнал, что вечерница, комсомолка и просто красавица Наташа ко всему прочему является еще и непревзойдённой модницей. И, что секретарша исторического факультета почти ежедневно приходит в деканат в новых нарядах. Которые она сама же и шьёт в свободное от работы, и от учебы время. Всеми правдами и неправдами добывая новационные фасоны и выкройки. Чаще всего из отечественных, а порой и из заграничных журналов.

Вот и в тот злополучный для ассистента Игумнова день, она также явилась на работу в шикарной обновке какого-то вызывающе буржуйского дизайна. С неприлично глубоким декольте и, к тому же, не предусматривающим наличия бюстгальтера на комсомольской груди.

— Обычно Григорян устраивался где-нибудь с краю, а тут он почему-то сел за один стол с Антоном, — глядя в сторону от меня, бесцветным голосом вещала покрасневшая тётка.

— Сначала всё шло, как обычно, но где-то через полчаса на кафедру зашла секретарь Эдуарда Саркисовича, чтобы тот поставил свою визу на какой-то срочный документ для ректората. И когда она наклонилась над столом, раскладывая перед деканом документы, у неё из декольте вывалилась грудь! Ты представляешь?!! А этот наглец Игумнов взял её в руку и аккуратно заправил обратно! — тётка вытаращила на меня глаза, в которых бушевала гремучая смесь из возмущения и удивлённой растерянности.

— Вместо того, чтобы деликатно отвернуться, он прямо вот так, своей рукой взял грудь и засунул её на прежнее место! И сделал это таким образом, как будто всё так и должно было быть! Словно это не грудь приличной и абсолютно посторонней для него советской женщины! Можно подумать, все мы в тот момент находились не на заседании кафедры «Истории КПСС», а где-то на пляже для буржуазных извращенцев или в семейной бане!

Меня и раньше забавляли старомодные, я бы даже сказал, пуританские нравы Левенштейн. Но сейчас, погрузившаяся не в самые приятные для себя воспоминания тётка, расстроилась по-настоящему.

Я невольно представил себе описанную картину. И уже окончательно успокоился. Потому что понял, что ожидать какой-либо угрозы или подлой каверзы со стороны новоиспеченного старшего опера не имеет никакого смысла. Слишком уж непосредственным и искренним человек человеком он оказался. Да, искренним и, не побоюсь этого слова, сострадательным. И категорически не приемлющим беспорядка в обмундировании. Особенно, когда дело касается молодых и привлекательных женщин…