Обращаясь теперь к иудейско-христианским общинам Палестины, мы вступаем на совершенно иную почву. Конечно, и евреям были свойственны общие всем людям страсти и влечения. Мы встречаем в Евангелии публичную женщину и прелюбодейку; Господь изображает в Своих притчах богатого скупца и необузданного расточителя, неверного домоправителя и лукавого раба, вора и несправедливого судью. Так называемые Завещания двенадцати патриархов бичуют дух разврата, алчности, раздоров, тщеславия, высокомерия, лжи и обмана в народе двенадцати колен. Даже о священнослужителях говорится самое худшее, Лев. 17. Павел, вполне признавая в своих соотечественниках их ревность по праведности, Римл. 10, 2 сл., упрекает их в нарушении всех заповедей, в особенности шестой и седьмой, Римл. 2, 21 сл. Израиль, искавший закона праведности, не достиг закона, Римл. 9, 31. Таким образом, мы не видим здесь отличий: все люди одинаково грешны, Римл. 3, 9; 22. Общие условия нравственности у Израиля были одинаковы с условиями соседних народов.
Однако важное различие заключалось в том, что израильский народ с давних пор уже находился под нравственно возвышающим влиянием своего божеского закона. Он был гарантирован от опасности раствориться в чувственности. Дни Антиоха Епифана — те дни, когда язычество, с его явными грехами и пороками, казалось, проникло и в Иерусалим, — прошли безвозвратно, с тех пор как Маккавеи вновь отвоевали закону безусловное значение. Книжники все настойчивее старались оградить народ стеной закона. Идеалом был фарисей, устраняющийся от всякой языческой или хотя бы полуязыческой нечистоты. Но достаточно этого имени, чтобы тотчас вызвать перед нами представление об иного рода опасности, связанной с указанным нравственным идеалом. Мы достаточно знаем фарисея из Евангелия как тип высокомерия, черствости, неискренности и ханжества. И не только против фарисейства восстает Господь, но против всего характера тогдашнего благочестия, поощряемого книжниками, против их формализма, почти заглушающего нравственное сознание, против казуистики, которая, в избытке мелочного педантизма, пренебрегает основной заповедью любви, против лицемерного искусства, с которым обходят закон при соблюдении всех его предписаний.
Само собой разумеется, в Израиле наряду с указанным были и другие течения. Нас мало интересуют известные нам, под именем саддукеев, знатные люди, преданные светским суетам, и политики, которые под предлогом отрицательного отношения к консервативному направлению отказывались от лучших заветов религии отцов и не стеснялись поддерживать дружеские сношения с языческими властями; так же мало интересуют нас эссеи, совсем не выступающие в Евангелии и жившие в монашеском уединении большею частью к востоку от Иордана, — эссеи, которые, находясь безусловно под влиянием тогдашней мировой силы, аскезы, — стремились осуществить отрицательную сторону идеала фарисеев в ее наивысшей степени. Но, конечно, встречались местами группы благочестивых людей, которые еще понимали возвышенность нравственного воззрения пророка: «О человек, сказано тебе, в чем добро и чего требует от тебя Господь: только действовать справедливо, любить дела милосердия и смиренно-мудро ходить перед Богом твоим», Мих. 6, 8; «Я милости хочу, а не жертвы», Ос. 6, 6, Матф. 9, 13. Это была среда, в которой проповедь Иисуса о Царстве Божием нашла наибольший отклик. Но и здесь все же закон был еще наивысшим содержанием жизни. Пусть со стороны книжников было обоготворением их собственной учености то, что на вопрос: «что делал Бог, прежде чем сотворил мир?», они отвечали: «он сидел и изучал Закон»; однако-же и для всякого благочестивого иудея идеалом остается иметь «к Закону Господа влечение, и о Законе Его помышлять день и ночь», Пс. 1, 2; 119, 97, ср. Зав. XII патр. Лев. 13, Римл. 2, 17 сл.
Вввду такого характера иудейства христианской нравственности на иудейской почве с самого начала было указано совершенно иное направление, на него наложена была определенная печать. Мы можем понять это, если ознакомимся с изображением истинно благочестивого человека в Пс. 15, или хотя бы с признанием Иова, гл. 31, с чем вполне согласуется характеристика патриархов в их Завещаниях. Еще большие подробности в изображении истинного благочестия дают «оба пути», этот катехизис морали, скоро усвоенный христианством, но первоначально бывший иудейским, который присоединяет к десяти заповедям экстракт из мудрости Израиля, собранной в литературе изречений. Заповеди, преобладающее число которых содержит только запрещения, показывают, как много внимания уделял иудейский закон греховным помыслам. Большое значение придается обязанностям по отношению к обществу. Благотворительность является венцом нравственности. В одном иудейском откровении (Steindorff, «Die Apokalypse des Elias», стр. 152) мы находим даже указание на то, что упущение в этом отношении безусловно признается грехом, почти так же, как в притче Иисуса, Матф. 25, 41 сл. Но непосредственно рядом с этим стоят опять чисто внешние предписания — пунктуальное соблюдение дней поста, часов молитвы. Нравственное сознание еще не возвысилось до ясного разграничения существенного от несущественного.
В этом разграничении заключается то новое, что принесло Евангелие. Это новое надо искать лишь в концентрировании вокруг основного пункта, в отбрасывании всякой внешности. Отношение к личности Иисуса и уверенность в милосердии Бога Отца дают силы для осуществления нового идеала.
Если мы хотим правильно судить о старейшей христианской общине в том виде, как она первоначально создалась в Иерусалиме вокруг двенадцати апостолов, то мы, безусловно, должны представлять ее себе состоящей из благочестивых иудеев, для которых то сознание, что Иисус из Назарета был Мессией и что Он, взятый на короткое время на небо, очень скоро придет вторично, чтобы воздвигнуть Царствие Божие, Деян. 3, 21, было лишь побуждением удвоить благочестивое рвение и стремиться достигнуть в своей среде осуществления идеала иудейского благочестия. При этом отношение к Закону было еще весьма наивным. Учение Иисуса, ставившего человека выше субботы и любовь выше обрядовых обязанностей, уничтожало Закон так же мало, как и подобные же пророческие изречения, которые наряду с Законом признавались священными словами Бога. Толкование Закона Иисусом было исполнением, а не нарушением его: он углубил понимание заповедей и придал им внутренний смысл. Они остались в силе, а вместе с ними и весь Закон. Само собой разумеется, что ученики Иисуса, как все благочестивые иудеи, исполняли обычные заповеди: соблюдали субботу, совершали праздничные паломничества, посещали храм, где и приносили свои жертвы. Они были верны Закону в смысле соблюдения обряда так же, как и во всех других отношениях. Их христианские воззрения, если здесь можно говорить о таковых, их вера в Мессию выражались в более строгом отношении к обязанностям, в удвоенном рвении.
Но ученики Иисуса с самого начала создали общину, которая первоначально носила семейный характер, затем, все расширяясь, тесно сплачивалась внутри и до известной степени отделяла себя от внешнего мира. И в этом тесно замкнутом кругу, отчасти, вероятно, незаметно для самих его членов, развились нравы, носившие в себе зародыш новой жизни. В Деян. 2, 42 говорится, что принятые в общину через крещение, т. е. через очистительную воду, постоянно пребывали в учении апостолов, в общении, в преломлении хлеба и молитвах. Такой путь создания общины был вполне обычен в Израиле того времени. Лучшую аналогию представляют общинные дома эссеев. Однако вовсе нет необходимости объяснять развитие подобных христианских образований эссейским влиянием. Христианским общинам недостает прежде всего самого главного установления эссеев — монастырского коммунизма.
Правда, мы привыкли с первоначальной христианской общиной связывать именно мысль об общности имущества. И нельзя отрицать, что в Деяниях апостолов мысль эта действительно встречается. Но она, безусловно, является одной из идеальных черт, которыми автор этого сочинения возвеличивает образ первоначальной общины. Сам Лука, подобно многим из своих современников, мечтает о коммунизме. Уже в Евангелии он наметил эту идею легкими штрихами, в Деяниях апостолов Лука развивает ее подробнее. Но факты, которые он сам приводит, противоречат этой идее. Это тот же процесс идеализации, который мы находим и у пифагорейцев: в то время все более древние источники предполагают частную собственность, поздние неопифагорейцы, приблизительно современники Луки, утверждают, что Пифагор с самого начала ввел общность имущества. Несомненно то, что живой дух общественности сказался в горячей готовности взаимной помощи: κοινὰ τὰ τῶν φίλων; неверно, однако, то, что отказ от собственного имущества в пользу общины был законом. Совершенно так же дело обстояло и в первоначальной общине. Братская любовь не знала границ; как это правильно изображает Лука, никто ничего из имения своего не называл своим, но все у них было общее, Деян. 4, 32. Готовность жертвовать заходила в отдельных случаях даже так далеко, что некоторые продавали свое недвижимое имущество и вырученные деньги предоставляли в распоряжение общин; примером тому служат Варнава, 4, 36 сл., и жаждавшие его славы Ананий и Сапфира, 5, 1 сл. Но это были исключения, резко бросавшиеся в глаза. Не может быть и речи об общем правиле, об обязанности отказываться в пользу общины от частной собственности, как то рисует Лука.
Во всяком случае, жизнь этих первых христиан носила резко выраженный общинный, даже семейный характер. Происходили регулярные собрания, и нередко даже устраивались общие трапезы, причем имелась в виду преимущественно помощь бедным. Различные факты, как, например, только что упомянутая забота о прокормлении, Деян. 6, 1, свидетельствуют о том, что в общине было много бедноты; за это сильно говорит также и то, что при соглашении, происходившем между Павлом и иерусалимскими авторитетами, последние сочли необходимым испросить материальную поддержку у языческо-христианских общин Павла, Гал. 2, 10. Бедность могла быть результатом частью того, что галилеяне бросили свое имущество во время переселения в Иерусалим, отчасти же того, что в порыве своего первого воодушевления они пренебрегали работой и раздаривали свое имущество. Однако в общине были и зажиточные христиане, например известная Мария, мать Иоанна Марка, имела в Иерусалиме благоустроенный дом и слуг, Деян. 12, 12. При этом мы видим, что слуги и служанки (ср. 2, 18) также принадлежали к общине верующих. Радость привратницы Роды при неожиданном появлении Петра служит доказательством того, как тесно эта рабыня была связана с семьей; одинаковая вера сглаживала существовавшие сословные неравенства. Женщины являются полноправными членами общины или, лучше сказать, семьи (ср. 2, 17), так, например Мария, мать Господа, 1, 14, и только что упоминавшаяся Мария. Самостоятельна и Сапфира наряду со своим мужем, 5, 7 сл. Петр — глава семьи, наряду с ним стоят двенадцать апостолов. Только в этом смысле и можно говорить об организации. Если нужна физическая работа, как, например, при погребении сочлена, то выступают добровольно младшие члены общины, 5, 6, 10; 8, 2.
Основываясь на свидетельстве Деяний апостолов о первых годах существования первоначальной общины, мы можем еще заключить, что молодую, постоянно возраставшую общину оживляло глубокое вдохновение; радость исповедания Иисуса, как Мессии, не оставляла ее и в страдании. Впрочем, о преследовании христиан в это первое время можно говорить так же мало, как и о блестящей общественной деятельности апостолов.
Последняя, если бы она была, должна была бы, конечно, повлечь за собой преследование; но в таком случае община была бы очень скоро уничтожена. То обстоятельство, что вожди народа не увидели на этот раз опасности движения, задушенного, по их мнению, смертью Иисуса, и не думали о том, чтобы энергично противостоять ему, объясняется опять-таки тем, что небольшая группа веровавших в Мессию вначале не отличалась по внешнему поведению от других иудеев и что члены ее вполне усвоили идеал тогдашнего иудейства, ревностно исполнявшего Закон.
Другой вопрос, как обстояло дело с осуществлением этого идеала. Лука, который, видимо, стремится выставить первоначальную общину в лучшем свете, сохранил нам, однако, два рассказа, показывающие, что не все было так, как должно было быть.
Прежде всего это случай с Ананием и Сапфиром. Подстрекаемые честолюбием — последовать примеру Варнавы, который заслужил высокую похвалу за свой геройский отказ от имущества в пользу общины, — они думают сделать то же самое. Но они не решаются отдать общине всю выручку за свои поля и оставляют, умалчивая об этом, часть из вырученной от продажи суммы для себя, причем, однако, хотят сделать вид, что поступили так же бескорыстно, как Варнава, и достойны такой же чести. То, о чем идет здесь речь, есть просто ложь, а не утайка какого-нибудь обязательного взноса; ложь тем более отвратительная, что она пользуется мантией бескорыстной любви, чтобы прикрыть ею честолюбие. Силой своего пророческого духа вскрывает Петр обман, и внезапная смерть обоих супругов, являющаяся карательным чудом, очищает общину от виновных. Этот момент, очевидно, заставил Луку сообщить нам об этом случае: святость общины реагирует, как бы сама собою, на каждое, хотя бы самое ничтожное, нарушение. Мы можем не сомневаться в этом и все же взглянуть на вопрос с несколько иной точки зрения: мы можем видеть здесь доказательство тому, что в первоначальной общине не все ее члены были вполне святыми, но что в нее вкрадывалось нечто человеческо-греховное. Но мы не будем отрицать, что здесь господствовал нравственный дух, который не допускал внутри общины того, что вне ее очень часто случалось безнаказанно. Это Святой Дух, который, карая, восстает против грехов.
Вторым примером из Деяний апостолов являются внутренние распри, возникающие в общине между евреями и эллинистами, между чистокровными иудеями, которые, никогда ни покидая священной почвы Палестины, вполне сохраняют отцовский — арамейский — язык и отцовские нравы, и теми, которые добровольно или поневоле, в качестве военнопленных или купцов, частью недавно переселились в языческий мир, частью жили здесь в течение нескольких поколений; они усвоили и мировой — греческий — язык и в некоторых отношениях смягчили строгость нравов. Благочестие и любовь к родине вернули их опять в священный город, конечно, не только на время праздничного паломничества, но частью, по крайней мере, на постоянное жительство. В Иерусалиме они продолжали крепко держаться чужих привычек, греческого языка и нравов, и потому настоящие иудеи смотрели на них с презрением, как на полуиудеев, и отчасти ставили их на одну ступень с прозелитами, В обычной жизни противоречие не выступало слишком резко. Эллинисты держались отдельно, имели свои собственные синагоги. Но христианская община соединила в себе и тех и других и таким образом обнаружила противоречие. Эллинисты жаловались, что им не оказывали должного внимания, что при ежедневном раздаянии пищи заботились меньше об их бедных. Кажется, что жалоба была небезосновательна: община как бы подтверждает это, избирая из числа эллинистов семь мужей, которым поручается производить раздачу. Для автора Деяний апостолов, сообщающего нам об этом, и в этом случае важнейшим моментом является то, что Дух Божий, пребывавший в апостолах, быстро и верно устранил и это нарушение общинного мира введением нового института семи мужей. Мы признаем, что это учреждение является доказательством силы нравственного духа, который, создавая порядок, умеет использовать для общего блага каждую из наличных сил. При этом нам следует также оценить характер этой первой «должности» в христианской общине, созданной с целями призрения бедных. Очевидно, как и «должность проповедника» двенадцати апостолов, это была безусловно добровольная почетная обязанность, которая не поглощала всех сил принявшего ее на себя. Стефан находит наряду с ней время для обширной проповеди Евангелия. Но для нас наиболее важным является свидетельство о том, что и первоначальная община знала уже раздоры партий и ссоры.
Идеализированная картина Луки отмечает лишь эти два пятна. Исторически было бы необоснованно делать отсюда тот вывод, что в нравственной жизни первоначальной общины не было никаких других темных сторон; с другой стороны, столь же бесцельно было бы высказывать какие бы то ни было соображения относительно их возможного характера. Состояние первоначальной общины, под непосредственным руководством апостолов, не было райским состоянием, но это было время благочестивого иудейского рвения и спокойного развития в христианском духе.
Вместе с эллинистами в общину проник новый элемент. Они стояли далеко от фарисейской законности. Даже многое, что относилось к самому Закону, для них было смягчено и устранено аллегорической интерпретацией. Если в проповеди Иисуса о Царстве Божием заключались и идеи, стоявшие выше Закона, то в лице эллинистов они нашли слушателей, вполне готовых к восприятию. Помимо врагов Иисуса эллинисты первые поняли и высказали мысль, что в отношении Иисуса к субботе и в его словах о храме есть принципиальное возвышение над ветхозаветным культом, что в основе этого лежит даже уничтожение Закона. Это обстоятельство имело двоякое влияние на первоначальную общину. Оно повело к первому крупному конфликту между иудейством и внешним миром: Стефан, оратор эллинистов, претерпел мучение — община рассеялась. Внутри же общины это обстоятельство сделало невозможным прежнее наивное отношение к Закону. По крайней мере, перед всеми принципиально мыслившими умами был поставлен вопрос: является ли Закон вечным божественным установлением, безусловно, еще обязательным и для новой общины, или он уничтожен Иисусом? Представляет ли собой христианство истинное иудейство или нечто иное, новое? Этот конфликт, в его наиболее острой форме, мы видим на примере Павла, который борется с христианством именно как с направлением, идущим против Закона, но после своего обращения тотчас же становится апостолом свободного от Закона Евангелия.
Правда, часть общины, как раз ее ядро, непосредственные ученики Господни, как Петр, крепко держались прежнего взгляда на вещи. Это вполне объясняется тем, что строгое соблюдение Закона именно Иисусом, при всей его свободе, произвело на них сильное впечатление. Они не чувствовали себя внутренне связанными Законом, но совсем не думали и о том, чтобы эмансипировать себя от него, так что призвание Петра в языческий дом показалось ему в первый момент странным, даже предосудительным, и потребовалось настояние Бога, чтобы склонить его к этому, Деян. 10. Вскоре тот же Петр вошел было, правда, в Антиохии в тесное общение с Павлом, Варнавой и христианамн, обращенными из язычества, затем, однако, он снова усомнился и устранился, Гал. 2, 11 сл.
В противоположность этому эллинисты, к которым, как энергичные передовые борцы, присоединились Варнава и Павел, еврей из евреев, чем дальше, тем определеннее защищали полное отделение христианства от иудейства. Они проповедовали в Самарии, они доходили до Антиохии, они несли весть о спасении также и богобоязненным язычникам. Но при этом пришлось пожертвовать и прежним нравственным идеалом иудейского христианства — безусловной верностью Закону Израиля. В противоположность языческому должен был создаться собственный идеал христианской нравственности. Мы уже видели, как это произошло и как под сильным влиянием Павла идеал этот быстро начал осуществляться в общинах язычников и иудеев.
Но против этого в самом Иерусалиме началась реакция, становившаяся все более сознательной и исходившая, главным образом, от тех лиц, которые сами не принадлежали к кругу учеников Иисуса и не были затронуты Его свободным духом. Главным представителем является Иаков, брат Господень, который лишь после смерти Иисуса присоединился к общине и здесь в качестве брата Господня и благодаря своей сильной личности занял скоро руководящее место. Эти люди с полным сознанием выступают за безусловную обязательность Закона: фарисейский идеал есть в то же время и идеал христиан; совершенная святость общины, верной Закону, готовит путь имеющему вновь прийти Господу.
Кажется, что в самом Иерусалиме это направление все более одерживало верх. Лука объясняет это обращением многочисленных фарисеев, 15, 5. Важнее то, что представители других направлений покидали Иерусалим: сначала эллинисты (в связи с преследованием Стефана), ушедшие из Иерусалима, чтобы нести и в широкий мир Евангелие, великое значение которого они познали; затем (вероятно, вследствие направленного против них гонения Ирода Агриппы в 44 году) Петр и, быть может, другие члены первоначального ядра, т. е. как раз те, которые все более усваивали новое понимание. Более строгие оставались; Иаков остался их руководителем. Действительно, если в 51 году, Гал. 2, 9 (ср. Деян. 15, 13), во время так называемого собора апостолов, мы видим его в руководящей роли еще наряду с Петром и Иоанном, то в 58 году во главе общины стоит один Иаков, Деян. 21, 18, признаваемый руководителем христианской общины Палестины вплоть до его смерти, последовавшей, вероятно, в 62 году. Настроение кружка, группировавшегося около Иакова, дух, руководивший первоначальной общиной в это позднее время, мы ясно видим из так называемого апостольского декрета, который, конечно, не мог быть обнародован в 51 году при участии Павла и Варнавы (как это рассказывается в Деяниях апостолов гл. 15) в качестве мнения первых апостолов и всей первоначальной общины; он, конечно, согласно вполне ясному свидетельству, Деян. 21, 25, послан был в последовавшие годы Иаковом и его приверженцами в сирийско-киликийскую область, давно уже оставленную Павлом. В этом декрете требуется от христиан-язычников, чтобы они из уважения к иудеям, с которыми они жили вместе в смешанных христианских общинах (ср. 15, 21), воздерживались от вкушения идоложертвенного мяса, от крови, удавленины, блуда. С одной стороны, можно подчеркнуть, что здесь даны не какие-либо догматические определения, но предписания, имеющие целью установить практическое поведение и нравы; это положительная черта в характере иудейского христианства. Но, с другой стороны, здесь сказывается истинно иудейское презрение к язычникам: в то время как само собой предполагается, что нравственность присуща иудеям, по отношению к язычникам нет уверенности в том, что христианский дух без точной заповеди приведет их к чистоте. Нижеследующее сопоставление позволяет признать отсутствие настоящей нравственной оценки: возвышенная нравственная заповедь стоит наряду и даже после требований чисто обрядового характера, что является типичным для фарисейского духа христиан-иудеев. Правда, уступка в требовании обрезания означала отказ от признания их собственной формы христианства, единственно имеющей значение; однако то обстоятельство, что от христиан-язычников требовалось такое уважение ко всем обычаям иудеев, показывает, как чувствительно было иудейско-христианское сознание, и с какой щепетильностью сами иудаисты относились к подобным вопросам. Если б еще упоминалось только об идолослужении и блуде! Эти пороки издавна являлись соблазном в язычестве. Но тот факт, что говорится специально о крови и удавленине, показывает казуистический характер этого христианского раввинизма. Здесь в кругу Иакова — в этом не может быть сомнения — иудейский идеал святости был признан общехристианским.
Культ, объектом которого позднейшие поколения окружили этого человека, занявшего, в качестве брата Господня, совершенно особую позицию, не только поставил его гораздо выше Петра и двенадцати апостолов и сделал его первым свидетелем Воскресения, но и создал весь его образ — правда, не без значительного участия фантазии, — позволявший нам ясно познать идеал этих христиан-иудеев. Гегесипп пишет об Иакове, «которого все называют праведным»: «он был свят от утробы своей матери; он не пил вина и виноградного сока, он не ел мяса; бритва никогда не касалась его головы, он не натирал себя маслом и никогда не пользовался теплой ванной. Он один смел входить в святилище; ведь он носил не шерстяные, но льняные одежды. И он ходил в храм один, и его находили коленопреклоненным и испрашивавшим прощение для народа; колени его покрылись мозолями, как у верблюда, потому что он постоянно преклонял их, молясь Богу и вымаливая прощение народу. За свою совершенную праведность он был назван праведником и «Облия», что в переводе означает: защитник народа и справедливости».
В этом образе смешиваются различные черты. Прежде всего, это посвятивший себя Ягве аскет (назарей), избегающий всякого опьяняющего напитка и отпускающий свои волосы; он именуется «связанным Ягве» и находится в сношениях с рехабитами; в то же время это первосвященник — ходатай за свой народ, который одевается лишь в льняные одежды, входит один в святая святых и здесь, стоя перед Богом на коленях, до появления на них мозолей, испрашивает прощение для своего народа. Эти образы близки между собою: аскет, осуществляющий старый идеал посвятившего себя Богу; он в святости своей равен священнику; он одновременно является дающим обет и молящимся.
Этот христианский первосвященник представляет собою, конечно, лишь идеальный образ; исторически он так же невозможен, как и отдельные черты связанного с этим мученичества. Но образ этот показывает нам, как понималась совершенная праведность в иудейско-христианской среде: это не какой-либо новый идеал, он всецело заимствует свои краски из Ветхого Завета, из иудейского благочестия.
Бесполезно было бы задаваться вопросом, в какой мере этот идеал воплотился в личности брата Господня. Правда, не доказано, что почетное имя праведника дано ему было всеми, т. е. не только его единоверцами, но и неверовавшими иудеями, что высший совет считал возможным полагаться на него в такой мере, что авторитет его ставился временами выше авторитета Иисуса. Но самое создание такого образа Иакова показывает нам направление нравственного стремления внутри иудейско-христианской общины Палестины: это — праведность в пределах Закона, к которому относились так же строго, как и фарисеи, если не еще строже, но при этом настолько серьезно, что не старались, подобно им, обходить его.
Для доказательства этого положения мы можем сослаться и на историю слов Господних, собранных и редактированных преимущественно в этой среде. Правильная оценка их является, правда, нелегкой задачей: в какой части восходят они несомненно к самому Господу, и что в них представляет собой, быть может, позднейшее добавление общины? Отражают ли искажения, с которыми мы несомненно здесь встречаемся, воззрения широких кругов, или же они являются более или менее бессознательным свободным творчеством составителей? В рамки нашей задачи не входит исследовать это во всех подробностях. Во всяком случае, слова Господни оказали на иудейско-христианские общины иное, более сильное влияние, чем на общины Павла: не то, чтоб они были для последних менее авторитетными, но они были менее известны и в меньшей степени приспособлены были к местным отношениям. Лука опустил многое из того, что нашел в своем источнике, как несущественное и непонятное для своих читателей; в Евангелии Матфея, хотя оно в том виде, в каком дошло до нас, также рассчитано исключительно на христиан-язычников, иудейская основа сохранилась в значительно большей степени. Слова, подобные приводимым Матфеем, 5, 17, которые упоминаются и в Талмуде, как заимствованные из Евангелия и цитируемые христианами-иудеями, исходили ли они от Господа или нет, действовали, как слова Господни: христиан-иудеев они укрепили в верности Закону, для христиан-язычников послужили позднее поводом создать новый закон. Наибольшее влияние оказывали заповеди блаженства, толкование Закона, указания относительно правильного даяния милостыни, молитвы и поста, относительно упования на Бога и отрешения от заботы о завтрашнем дне, а также учение о неосуждении и проявление себя учениками Иисуса и во внешнем поведении. Слова, подобные словам об узких вратах, имели целью заставить серьезно относиться ко всем этим требованиям. Все это указывает на одно направление — на углубление; свободные суждения о субботе, о фарисейских очистительных обрядах, о сборах в храме и о жертве понимались в том же духе: «следует одно делать и другого не оставлять»; «очисти сначала внутренность чаши и блюда, а затем уже и внешность», Матф. 23, 23; 26. Слова, подобные переданным только в кембриджском кодексе (к ев. от Луки 6, 4), обращенные к нарушителю субботы: «человек, блажен, если ты знаешь, что ты делаешь; если нет, то будь проклят, как нарушитель Закона», эти слова могли, если они подлинны, только тайком пробраться в церковь язычников; впрочем, более вероятно, что речение это есть результат позднего мудрствования. Достаточно было уже того, что эти свободные слова Господни сохранялись в памяти; благочестивая иудейско-христианская среда не давала повода к тому, чтоб на деле осуществить выраженные в них принципы. Напротив, в истории Стефана, так же как в рассказе о мучении Иакова, мы имеем два одинаково прекрасных примера того, с какою радостью выполнялось требование Господне смелого исповедания и как строго соблюдалась подкрепленная его собственным примером заповедь — молиться за преследователей. Во всех этих случаях, при всем консервативном отношении к Закону, видно ясное сознание особенностей христианской веры и поведения. Здесь было нечто новое: то, что объединяло христиан и отгораживало их от внешнего мира.
Естественно, что община, так разросшаяся и резко отделившая себя от всего окружавшего, не могла сохранять свой прежний семейный характер. Сравнительно рано развилась здесь крепкая организация. Естественное высокое положение Иакова, брата Господня, и его энергичный характер облегчили это. Мы не знаем, как рядом с ним возник институт пресвитеров. Но мы едва ли ошибемся, если признаем в последнем сознательное воспроизведение иудейских или, вернее, ветхозаветных учреждений, Числ. 11, 16 сл. (ср. псевдоклиментово письмо Петра к Иакову 1). Павел предоставил действию духа как развитие организации, так и образование нравственного идеала: здесь, на иудейской почве, имелось налицо и то и другое, поскольку твердо стояли на положении: мы христиане — истинный Израиль. Иудейско-христианская община была избавлена от борьбы за власть, борьбы, которая играла такую роковую роль на языческо-христианской почве. Уже предание слов Господних свидетельствует о раннем возникновении и высоком почитании замкнутой организации. У Матфея дважды встречается понятие о церкви; во-первых, в знаменитых словах о Петре, 16, 18, — на место которого позднейшее иудейско-христианское предание охотно, так сказать, подставило бы Иакова; во-вторых, в связи с установлением церковного наблюдения, 18, 17. Последнее показывает нам в то же время, как серьезно относились к долгу примирения, и, вместе с тем, какие трудности стояли на пути практического выполнения этого долга: если на иного нельзя воздействовать никакими миролюбивыми увещаниями, то остается единственное средство — исключить его из общины. Христианская община сохраняет характер братства, даже превратившись уже в организованную церковь. Однако и здесь встречаются носители духа: примером тому служат пять иудейско-христианских пророков и учителей в Антиохии, пророк Агаб и четыре дочери евангелиста Филиппа, владевшие даром пророчества; последние являются в то же время доказательством того, что и в иудейско-христианских общинах женщины играли выдающуюся роль. Но пророки не могли получить здесь такого же влияния на выработку всего мировоззрения, как то имело место на языческо-христианской почве — слишком велико было значение Закона и всего, связанного с ним.
Христианское исповедание заключало в себе стремление к распространению. Миссия среди Израиля никогда не прекращалась, как бы ни были скудны наши сведения о ней, относящиеся к этому более позднему времени. Всюду — вплоть до Дамаска, — где было прочно национальное иудейство, образовывались и собрания веровавших христиан. Но в нравственном отношении они, вероятно, мало чем выделялись из окружавшей их среды. Люди, которые по завету Господа проходили по стране с места на место, от дома к дому, одетые лишь в одну рубаху, без обуви и посоха, без денег и дорожного мешка, живя тем, что давало им гостеприимство, не осуществляли этим путем нового нравственного идеала, который они желали бы пропагандировать среди своих соотечественников. Их действия не должны были быть прославлением нищенства, они не создавали нового ордена эссеев. Они просто поступали согласно заповедям Господа, потому что этого настоятельно требовало время и потому что они имели призвание благовествовать Израилю; при осуществлении этого ничто не должно было их затруднять, ничто не должно было им препятствовать. И проповедь, которую они несли, о близком Царствии Божием ничего не говорила о том, что иудеи должны теперь перестать быть иудеями. Напротив, они должны сделаться истинными иудеями, верными и добросовестными исполнителями всех религиозных и нравственных обязанностей иудея как такового. Только в противовес фарисейскому идеалу и фарисейской практике они проповедовали прежде всего смирение, искренность, чистоту сердца; братская любовь, готовность помочь и гостеприимство распространялись на всех без различия. Пусть жизнь христиан местами казалась несколько отличной от того, к чему привыкли до сих пор; в действительности, однако, они в силу веры своей в Иисуса из Назарета, как избранного Богом Мессию, осуществляли лишь старый идеал, выставленный уже израильскими пророками и учителями мудрости.
Убежденные в безусловной силе закона, иудейские христиане не ограничивались своей родиной, где соблюдение Закона, даже и для христиан, имело свое историческое обоснование, поскольку оно являлось национальной обязанностью. Они вели пропаганду ив языческом мире. Нам слишком хорошо известна та смута, которую эта иудаистическая агитация вызвала в общинах Павла, и мы склонны смотреть на ее носителей, с точки зрения полемизировавшего с ними апостола, как на лукавых, самолюбивых нарушителей мира, а вслед за ними не доверять и иудейскому христианству, от которого они исходили. Но не забудем, что мы имеем лишь односторонние сведения о данном споре, в котором Павел представлял собою одну из сторон. Несомненно, что он во многом был прав и имел достаточно поводов горько жаловаться на образ действий своих противников, но его нежелание признавать в них какие-либо другие мотивы, кроме самых низких и эгоистических, показывает все же, что и в нем, апостоле, осталось еще нечто от старого фарисейского фанатизма. Мы не можем понять поведения иудаистов в его целом, если не допустим, что ими руководили некоторые идеальные мотивы.
Закон был безусловно обязателен; христианский нравственный идеал совпадал с идеалом иудейства. Состояние беззакония, язычество как таковое, было грехом, Гал. 2, 15. Евангелие проникло теперь и в иудейскую диаспору, в языческий мир. С этим можно было бы примириться; и иудейство, и именно иудейство фарисейское, ревностное в исполнении закона, энергично стремилось к тому, чтобы создавать прозелитов. Но, с точки зрения иудейских христиан, язычники должны были делаться истинными прозелитами иудейского христианства, ревностными в исполнении Закона учениками христианских раввинов. Вместо этого Павел и его товарищи приспособлялись к язычникам: они не только освобождали новообращенных от всякого соблюдения Закона, но и сами отказывались от него, чем давали повод и иудеям, которых они обращали, делать то же — жить в тесном общении с нечистыми язычниками, как с христианскими братьями, иметь общие с ними трапезы; Павел ни разу не принимал строгих мер даже против вкушения идоложертвенного мяса, он допускал и смешанные браки. И ко всему этому он создал теорию веры и милосердия, которая в своих практических выводах приводила к следующей формулировке: будем делать зло, чтобы вышло добро, Римл. 3, 8. Это вопияло к небу. Ради спасения христиан, особенно тех из них, которые были рождены иудеями, следовало принять решительные меры и показать, что это недопустимо, что, по крайней мере, иудей, даже приняв христианство, должен оставаться верным Закону и потому держаться вдали от необрезанного, хотя бы последний был христианином; но и язычник, если он хочет достигнуть полной праведности, которая одна только ведет к спасению, должен также принять Закон, подвергнуться обрезанию, соблюдать субботу, избегать нечистой пищи и т. д., словом, исполнять все, что как раз и отвечало иудейским нравам, идеалу христиан-иудеев.
Первое столкновение произошло уже в Антиохии, в общине, где, конечно, были еще сильны иудейские элементы, но в которой должны были иметь большое влияние и свободные воззрения Павла на сношения всех христиан между собой. Иудаисты выступили здесь прежде всего с решительным требованием, чтобы все христиане подверглись обрезанию, так как последнее необходимо для спасения, Деян. 15, 1. Это нападение было отбито твердым поведением Павла и Варнавы, и даже у Иерусалимских авторитетов было вырвано согласие на признание в лице Тита необрезакного язычества (здесь нас не интересуют ни способ разделения миссии, ни внешнее доказательство единства христианских общин сбором добровольных пожертвований среди христиан-язычников для бедных Иерусалима, Гал. 2, 9 сл.); тогда убежденные защитники Закона попытались спасти, по крайней мере, иудеев антиохийской общины. Они обличали здесь даже самого видного ученика Господня, Петра, в предосудительном бессовестном незаконном общении с язычниками при общих трапезах. Если, как мы видели, Павел старался удержать обращенных им в христианство коринфян от непрерывных сношений с язычниками, то иудаисты-энтузиасты воздвигали подобные же преграды внутри самой христианской общины. Какое впечатление производили их аргументы, мы видим из того, что не только Петр, но и все остальные иудеи общины, даже Варнава, бывший в продолжение многих лет товарищем Павла по миссии и его сподвижником, уступили им и образовали замкнутый круг, наряду с языческо-христианской общиной. Конечно, мы видим в этом снова косвенное нападение на язычников, христиан. Потребовались вся принципиальная ясность и нравственная энергия Павла, чтобы противостоять этому движению. И хотя Павел на время одержал верх, все это заставило его покинуть Антиохию, бывшую до тех пор полем его деятельности. Он искал новой, безусловно языческой почвы для своих миссионерских трудов. Но и сюда за ним последовали его противники, и Павел сам давал им в руки оружие тем, что везде примыкал к синагоге, везде создавал до известной степени смешанные общины. Мы встречаем его противников в Коринфе, в Галатии, в Риме всегда с теми же намерениями, хотя и различной тактикой.
В Коринфе они прежде всего явно примыкают к синагоге и с этой позиции пытаются приобрести влияние на общины Павла. Они стремятся привлечь на свою сторону имеющиеся там иудейские элементы, т. е. прежде всего тех, кто сгруппировался вокруг лозунга «я Кифин»; быть может, именно они и вселяли в христиан страх перед идоло-жертвенным мясом; они до конца использовали случай проявления безнравственности и неподчинения общины апостолу; наиболее важно ведь было для них поколебать его безусловный авторитет. При этом они, как кажется, действительно прибегали к таким средствам, которые по праву возмущали Павла. Непростительно было с их стороны то, что они решались клеветать на него как на обманщика, отказавшегося от содержания, но рядом с этим вознаграждавшего себя из добровольных пожертвований, II Кор. 12, 16, как на безнравственного человека, втайне предававшегося порокам, II Кор. 4, 2; нельзя оправдывать их и в том, что они заподозривали искренность его речей и чистоту его намерений по отношению к общине, а также в том, что они пользовались против него его телесной слабостью и высмеивали его видения. Но мы должны помнить, что с их точки зрения он был отступником и что людям всегда было свойственно приписывать как вероотступникам, так и еретикам низкие мотивы и даже их добрые поступки толковать как злые. С другой стороны, мы не можем оправдать и Павла в том, что он платил им той же монетой: он говорит о втершихся в антиохийскую общину лжебратиях, вкравшихся, чтоб подсматривать за христианской свободой, а его самого поработить, Гал. 2, 4; в Петре и Варнаве он видит лишь постыдное лицемерие, порождаемое человеческим страхом, Гал. 2, 12 сл.; об иудаистах в Коринфе он говорит самым презрительным образом: «такой», И. 10, 11, «они неразумны», 12, «хвалятся без меры чужими трудами», 15. С ядовитой иронией называет он их высшими апостолами, 11, 5; 12, 11, сравнивает со змеем, прельстившим Еву, 11, 3; они лжеапостолы, лукавые деятели, принимающие вид апостолов Христовых, как сатана принимает вид ангела света, 11, 13 сл.; они порабощают общину и истощают ее. Таким образом, в том, что они пользуются правом, признанным за апостолами самим же Павлом, последний видит повод для обвинения, так как он не признает их апостольского призвания. В конце концов, перед нами все тот же принципиальный спор. Мы весьма сожалеем о том, что спор Павла и иудаистов в значительной степени носил отпечаток личного раздражения; виновниками были, конечно, агитаторы, нападавшие на апостола и оскорблявшие его; в пользу апостола говорит особенно его удивительное отношение к своей общине: сколько любви, снисходительности, кротости, миролюбия проявлял он по отношению к ней! Однако и мы, с своей стороны, должны иметь в виду прежде всего принципиальный вопрос. Это вопрос о праведности, настоящей, истинной праведности, а не праведности языческой внешней, провозвестником которой якобы был Павел. Иудаисты выступили перед коринфянами как слуги этой праведности; и эта «праведность» импонировала коринфянам — тем самым коринфянам, которые с такой энергией настаивали перед Павлом на праве христианской свободы. Агитаторы, по-видимому, не сразу высказали с полной отчетливостью, что они под этим разумели: по крайней мере, Павел почти не упоминает о споре из-за Закона.
Тем определеннее выставляют противники Павла свои требования в Галатии: для всех христиан обязателен Закон с обрезанием, установленными празднествами, заповедями о пище — этими основными внешними отличиями иудейства. И здесь дело не могло быть проведено без нападения на авторитет Павла; его Евангелие изображалось, по меньшей мере, как несовершенное, нуждавшееся в дополнениях. Но в данном случае противники Павла, по-видимому, избегали личных инсинуаций: они указывали лишь на то, что его система имеет целью угождать людям, чтобы приобресть возможно большее число верующих, 1, 10, что он сам при случае проповедует обрезание, 15, 11, что иногда он жестоко обращается со своей общиной, 4, 16. Павел и в Галатии действует со свойственной ему крайней резкостью: он разражается анафемой за анафемой на нарушителей покоя, 1, 7 сл., и предает их суду Божию, 5, 10. Он видит в их заботах о галатах лишь эгоистическое стремление создать себе приверженцев, 4, 17, чтоб достичь материального благосостояния и избегнуть преследования со стороны неверующих иудеев, 6, 12; он заходит даже так далеко, что высказывает мысль: «О, если бы удалены были возмущающие вас!» 5, 12. Но и это лишь единичные суждения на фоне вполне принципиального рассмотрения вопроса. Вопрос именно в том и заключается: может ли быть совершенная праведность без Закона? Иудаисты действовали, со своей точки зрения, совершенно последовательно, требуя и от христиан-язычников Галатии признания Закона, как необходимого установленного Богом средства к спасению.
Даже в Риме в заключении Павел все еще занят этой борьбой. И теперь, как и прежде, видит он в деятельности иудаистических миссионеров эгоистические мотивы, желание уколоть его, Фил. 1, 15 сл.; таких противников он называет даже врагами креста Христова, 2, 21, людьми земных помыслов, для которых чрево служит их богом, 3, 18 сл. Но он дошел до сознания, что и здесь все же отчасти проповедуется Христос, и этому он радуется, 1, 18.
Последние слова Павла могут послужить и нам отправным пунктом для правильного суждения: иудаисты действительно стремились пропагандировать христианство — полное, цельное христианство, каким они его себе представляли, и — что для нас важно — христианство праведности, заключающей в себе прежде всего послушание божескому закону. По их мнению, Евангелие Павла нуждалось в дополнении с нравственной стороны; выражаясь современным языком, праведность, основанная на вере, должна была быть утверждена через освящение. В борьбе Павла с иудаистами можно усмотреть ряд аналогий с борьбой ортодоксии и пиетизма; и иудаисты были так же мало справедливы по отношению к Павлу, как пиетизм — по отношению к настоящему лютеранству, потому что им обоим чужда была та нравственная сила, которая, согласно Павлу и Лютеру, принадлежит вере как таковой. Учение Павла не нуждается поэтому ни в каком дополнении: только усиленное подчеркивание необходимости нравственного стремления к духу могло помочь там, где действительно были недостатки; мы видели, что именно на этом настаивал Павел, чем дальше, тем сильнее. Способ, каким иудаисты хотели дополнить его учение, был, к тому же, весьма неудачен; они просто присоединяли к новому учению старый Закон и возвращали таким образом новую религию, только что с полною силою развернувшуюся в своей самостоятельности опять на старую точку зрения. Кроме того, следует отметить, что они в общинах Павла преследовали скорее свои частные цели, чем задачи христианства: образ действий всех сект. И если мы примем во внимание то, чего они достигали — все созданные ими несогласия, споры, распри, ненависть в общинах и недоразумения между последними и апостолом, — то, пожалуй, распространим и на них «горе вам», обращенное Господом к книжникам и фарисеям, приобретавшим прозелитов, Матф. 23, 15. Самым правильным приговором этим верующим в Христа иудеям и их пропаганде был бы тот, который произносит Павел в важную минуту своим неверующим соотечественникам: «они имеют ревность по Богу, но не по рассуждению; не разумея праведности Божией, хотят они поставить собственную праведность», Римл. 10, 2 сл.
Иудаистические агитаторы составляют лишь одну, и даже очень незначительную, часть иудейско-христианской общины. Мы не должны судить о ней односторонне по ее крайностям. Достойно внимания, что она могла породить из своих недр такое пропагандистское движение; энергия, проявившаяся при этом, заслуживает того, чтобы быть отмеченной. Но для большинства христиан-иудеев мы должны будем все же искать проявления их нравственной силы в другой области.
Шестидесятые годы отнимают у них их центр, их руководителей. Мученичество Иакова падает, вероятно, на 62 г., смерть Павла — на 63 г., Петра — на 64 г. Перед осадой Иерусалима христиане бежали в земли к востоку от Иордана, в Пеллу, Евсевий «Hist. eccl.», III 5. Мы имеем лишь скудные известия о том, что произошло здесь с ними. Мы узнаем о родственниках Иисуса, добывавших себе тяжелым трудом мужика жалкое пропитание, мозолистые руки свои показывали они имп. Домициану, там же, III 20. Мы слышим, что в этой среде очень дорожили кровным родством с Господом, вследствие чего, конечно, культивировали и память Иакова; несомненно, здесь надо искать источник того идеального образа брата Господня, который рисует нам Гегесипп; высоко ценили здесь и радостную готовность к исповеданию; там же, III 32; IV 22. Мы узнаем, что еще в половине II столетия существовали два параллельных направления, которые могут быть рассматриваемы как наследия точек зрения, олицетворявшихся в Петре и Иакове: представители одного направления, хотя сами и соблюдали отеческий закон своего народа, но не считали его, однако, составною частью христианства; представители другого направления объявили закон обязательным для христиан: Юстин в своем диалоге с Трифоном, гл. 47, признает первых, но не считает возможным причислять к церкви вторых. Мы не имеем данных для суждения о том, в какой мере и в каком духе те и другие действительно выполняли Закон. Превращение Закона в систему правил поведения, без храма и священного города должно было быть для них делом еще более легким, чем для их нехристианских соотечественников. Сохраненная в Талмуде история о Р. Елиазаре и христианском чудотворце Иакове из Kephar Sekhanja (Ropes, «Sprüche Jesu», 149 сл.) заставляет, правда, думать, что эти христиане в их отношении к закону были так же мелочны и противоречивы, как и иудейские раввины. Но если даже признать, что в этом рассказе заложено зерно истины, кто поручится, что в раввинской передаче осталась неискаженной та форма, в которой христиане выразили свой взгляд на данный вопрос.
Мы имеем лучший источник в Евангелии евреев, дошедшем до нас, к сожалению, в скудных фрагментах. Здесь мы находим совершенно другой дух: здесь настаивают на деятельной братской любви, на милосердии, приходящем на помощь другим, совершенно как в I Иоан. 3, 1; 4, 20: «Посмотри, многие из твоих братьев, сыны Авраама, покрыты грязью и умирают от голода, а твой дом полон богатства, от которого они ничего не получают». Огорчать своего брата считается одним из самых тяжелых грехов: «никогда не будьте веселы, если вы не видите брата вашего, соединенного с вами в любви». Все это, несомненно, правильное развитие основных мыслей Иисуса, и, раз иудейско-христианская община дошла до него самостоятельно, думаем, что она стремилась и к осуществлению идей Христа. Своеобразный вариант истории крещения показывает, что опять, как в I Иоан., 1, 8 сл., настойчиво требовалось сознание грехов и вины. Ученики Иксуса должны принадлежать к числу «добрых».
Нищенство запрещено; работа рук ценится. Положение женщины, как кажется, поднялось, если справедлива цитата из Талмуда, согласно которой Евангелие в отличие от Закона устанавливает, что дочь наследует в равной степени с сыном. Впрочем, наблюдается и грубое непонимание основной мысли Христа: так, в притче о вверенных талантах зарывший свой талант отделывается порицанием, а тяжесть наказания падает на того, который растратил его с блудницами и флейтистками. Заимствование этой черты из притчи о блудном сыне бесспорно ослабляет основной смысл притчи и бросает тень на христианскую среду, сделавшую это заимствование, показывая, что против таких проступков считалось необходимым настойчивое предостережение, вполне естественное для языческого мира. Само собой разумеется, что не все в этой среде было ясно и чисто. Мы должны были бы это признать и без рассказа Талмуда о неправедном подкупном христианском судье. Но можно решительно толковать в пользу христиан то обстоятельство, что в этом враждебном для них источнике мы не находим указаний на их отрицательные стороны. Воодушевление времени Баркохбы еще более, чем первые десятилетия, дало случай испытать в мучениях их веру в Мессию, Иисуса из Назарета и его свободное от государственности царство Божие и дать этим доказательство христианской нравственной силы, которое считали неоспоримым и языческие христиане II и III веков.
Позднее часть христиан-иудеев еще более приблизилась к христианам-язычникам: даже в Элии Капитолине, на древней священной почве Иерусалима, возникла языческо-христианская община. Аристон из Пеллы писал на греческом языке диалог против одного александрийского иудея. Гегесипп в глубине души христианин-католик. Те, которые не участвовали в этом развитии, которые и далее крепко держались «обрезания, обычаев закона и иудейского образа жизни», были для такого человека, как Иреней, уже просто еретиками, «Наег.», I 26, 2. Это суждение жестоко, но исторически оно все же правильно.
И в эти иудейско-христианские круги Палестины проник гносис с его аскезой; вместе с этим старый законный идеал праведности в духе праведности фарисейской, однако лучшей, чем она, совершенно изменился. Но об этом в другом месте.
Резюмируем наше суждение об иудейско-христианской общине первого столетия: она имела в нравственном отношении иную задачу, чем общины Павла на языческой почве. Ей нужно было не создавать совершенно нового идеала в противовес народным нравам, но придать внутренний смысл уже имевшемуся идеалу, укрепить его. Эту задачу она выполнила по мере сил. Этим она оказала существенную услугу всему христианству. Если молодые языческо-христианские общины представлялись нам чем-то незрелым, находящимся в стадии образования, то христианство на иудейской почве носит в себе до известной степени черты старого, готового. Воспитанная на Законе, иудейская христианская община была той основой, на которой выросло нравственное сознание всех христиан. Не забудем, что и сам Павел вышел из иудейства. И иудаистическая агитация в его общинах, при всем вреде, причиненном ею, все же дала, конечно, и положительный результат тем, что сильнее подчеркнула момент нравственный. «Апостольский декрет» действовал непосредственно, быть может, лишь в узком кругу, но, включенный в Деяния апостолов, он распространил свое косвенное влияние на все языческо-христианские общины. И позднее еще из иудейского христианства вышло, быть может, большее, чем мы думаем, число лиц с крупным значением. Иудейское христианство завещало языческой церкви драгоценнейшее сокровище, которым оно обладало, — собрание слов Господних. Вместе с тем, оно дало ей библию Ветхого Завета. Исходя из этого основания — совершенно безразлично, под непосредственным ли влиянием со стороны иудейского христианства, или нет, — языческое христианство все более приближалось к идеалу христианства иудейского. Когда это было достигнуто, иудейское христианство выполнило свою задачу. Оно имело лишь временное значение и должно было умереть. Удивительно, что оно сохранилось живым до дней Иеронима. И мы, конечно, еще более удивлялись бы достигнутому им за это время нравственному самовоспитанию, если бы история не была так неблагодарна по отношению к тихой, верной работе в мелочах.