Внебиблейские источники. Безнадежно смутной кажется на первый взгляд надежда приблизиться к истине относительно личности Иисуса, Его стремлений и деяний. Сам Он не оставил после Себя ни единой строчки и никому не поручил заботиться о том, чтобы память о Нем сохранилась неизвращенной. Историк еврейства того времени, Иосиф, не упоминает о Нем — цитированные уже Евсевием параграфы его «Археологии» со свидетельством о Христе («Археология», XVIII, 3, 63 сл.) с первого же взгляда выдают себя как христианскую интерполяцию; в еще меньшей степени отмечают существование еврейского мечтателя, которого при его жизни нигде вне его родины не могли знать даже хотя бы по имени, греческие и римские историки.

Знания позднейших еврейских ученых талмудистов заимствованы из Евангелий так же, как и позорная история, которую в 176 г. с удовольствием передает, со слов одного еврея, враг христиан Цельзий: рассказ о том, будто Иисус произошел от прелюбодейного союза невесты еврейского плотника с римским солдатом Пантерой. Даже позднейшая церковь продолжала создавать в большом изобилии легенды со специальною целью в своем вкусе разукрасить чудесными красками детство и последние дни Сына Божия; в них не кроется ни единого зерна истинного предания. И если среди слов Иисуса, не стоящих в Новом Завете, но случайно цитируемых древними авторами («Аграфа»), найдется кое-что достоверное, то эти речения скорее подкрепят принесенные уже с собой критиком впечатления, чем побудят его в чем-либо их изменить.

Четыре Евангелия. Итак, источниками для познания исторического значения Иисуса являются для нас только четыре принятые в книги Нового Завета так называемые Евангелия: всего-навсего несколько рассказов единомышленников о человеке, зажегшем, несомненно, столько же злобной ненависти, сколько и слепой, может быть, любви.

Правда, эти четыре Евангелия возникли, действительно, в первом столетии после смерти Иисуса, и два из них носят даже имена близких учеников Иисуса — Матфея и Иоанна. Но Евангелие Иоанна, самое позднее из четырех, ввиду совершенно своеобразного его содержания, устраняется само собою из числа исторических источников; оно хочет не столько рассказывать о прошлом, сколько раскрывает Вечное, учит постигать исторические события как символы и аллегории единой истины — воплощения Бога во Христе, — без которой нет спасения; в полном сознании превосходства духа над буквой невероятно смело распоряжается неизвестный автор со старой традицией, которую он заменяет на всем протяжении без дальнейшего объяснения собственным творчеством.

Евангелие от Матфея, с другой стороны, уже потому, что автор, пользуясь греческим материалом, написал его по-гречески, не может быть обязано своим происхождением палестинцу Матфею, которому «апостольский отец» Папий (ум. около 165 г.) приписывает лишь Евангелие, написанное на арамейском языке. Лука определенно признается, что он описывает евангельскую историю не как очевидец; мы должны принять то же самое и для Матфея и Марка; все трое, объединяемые, вследствие сходства их изложения, под именем Синоптиков, работали уже на основании письменного материала; то, что они нам предлагают, — это знание второго и третьего поколения после Иисуса. Ни одно из этих произведений не было закончено до разрушения Иерусалима в 70-м году. Павел в 60-м году еще не знал ни одного подобного Евангелия.

Историческая ценность Синоптиков. Допустим, однако, что источники упомянутых трех евангелистов или старшего из них, Марка, от которого оба других находятся в сильной зависимости, достойны полнейшего доверия; пусть этими источниками, в конце концов, будут Петр и Матфей с их собранием речений Иисуса («Логиа»): они не смогут, однако, ни в коем случае заменить нам непосредственных рассказов современников. Насколько многое в воспоминаниях стало уже к тому времени колеблющимся, показывают противоречия между этими Синоптиками в таких безразличных предметах, как имена, данные о месте, времени, повод для какой-нибудь беседы. Затемняет дело, кроме того, и их религиозный интерес — единственный мотив их писания, столь отличный, однако, от интереса беспристрастного историка. Евангелия не исторические книги, а поучительные сочинения, преследующие цели пропаганды. Предполагать у них внимание к исторической связи событий было бы несправедливо, еще менее справедливо, конечно, требовать от них объективного исторического понимания религии Иисуса. Для них важно определенно выдвинуть на первый план сверхъестественное, несравнимое, непостижимое: высшую ценность имеет для них не то, что в нашем смысле наиболее допустимо, а то, что кажется им наиболее способным подавить сомнение в божественности Иисуса и укрепить веру в него и в его дело, как, например, история о Его преображении, Его раскрывшейся гробнице, о воскрешении из мертвых.

Ценности этих трех Евангелий как исторических источников вредит, с другой стороны, то, что впоследствии их текст, несмотря на раннюю их канонизацию, разнообразно и с успехом исправляли, сглаживали и расширяли вставками. Больше всего подозрений в смысле тенденциозных вставок сами собою возбуждают эпизоды, встречающиеся только у одного из евангелистов, как, например, отправление апостолов на учительство и приказ креститься у Матфея, 28, 18 сл., народно-поэтический рассказ о рождении и детстве Иисуса у Луки, 1, 2, и совершенно иного рода ученая история о том же у Матфея. Не подлежит сомнению, конечно, что три Евангелия уже в своем первообразе содержали много легендарного. Их bona fides, конечно, вне сомнения, но разве Спаситель мира не должен был проявить свою целительную силу по отношению ко всем земным бедствиям и слабостям, к болезням тела и души так же, как и к бедности, голоду и отчаянию? Если демоны бежали от лица Его, могли ли стихии, ветер и волны не быть Ему покорны? Наиболее потрясало душу все происшедшее во время страстей и смерти Иисуса; всплывают все новые и новые крестные слова; убеждение в Его невинности является то у Ирода, то у Пилата и его жены; весь мир содрогнулся перед ужасом Его казни. Кто проследит за развитием истории Его крещения у Синоптиков, кто отметит, какое картинное изображение искушения Иисуса в пустыне дают Матфей и Лука, тогда как Марк довольствуется еще простыми словами: «и был Он искушаем Сатаной», тот поймет, что здесь в короткий срок из скромного зародыша, из темного представления выросли рассказы с богатым и определенным содержанием. Этому способствовали ветхозаветные прообразы, в особенности же истинные или мнимые пророчества о Мессии, исполнение которых вера стремилась доказать во что бы то ни стало и какой бы то ни было ценой в книге, называемой «Евангелие» (благая весть). Доказывалось это не всегда столь неудачно, как у Марка, 4, 11 сл., при толковании притчи Иисуса согласно Исайи, 6: можно подумать, что Марк рассчитывал при этом на тупость слушателей. Многократные указания Иисуса на Свою близкую смерть уже своей монотонностью доказывают, что все они — композиция более позднего автора; основание для такой композиции: Иисус должен был предсказать Свою смерть точно так же, как должен был знать о ней и желать ее. И не только о факте Своей смерти, но и о причине ее должен Он был высказаться. «Как искупление за отпущение наших грехов» — поучает Он Своих учеников. В других местах предъявляют свои права нужды древнейшей общины; не мог же, например, Учитель предоставить Своим последователям распоряжаться отменой или сохранением закона Моисеева, поэтому в уста Его влагают (Матф., 5, 17-19) программное решение этого вопроса. Тайны будущего не могли быть сокрыты от Него, поэтому необходимо было, чтобы Иисус предсказал предшествующие светопреставлению бедствия. Он должен был закончить Свою общественную деятельность прощальной речью: для этой цели, недолго думая, приспособляют ходившую по рукам без имени автора еврейскую Апокалипсу, причем христианские примеси, пожалуй, еще яснее указывают на подделку, чем еврейский первоначальный текст. Нельзя также оспаривать a priori, что Иисусу могли быть приписаны отдельные слова древнейших еврейских учителей, в которых подмечалось некоторое веяние Его духа, например, слова о субботе, существующей для человека. Наконец, мы видим уже и Матфея, и Луку, серьезно занятых толкованием смысла какого-либо определенного места посредством объяснительной глоссы, которую они выдают за слова Иисуса; отсюда у Матфея, 12, 40, неудачное толкование прообраза Ионы; у Матф., 13, 37 сл., педантическое толкование притчи о плевелах; у Луки, 16, 10-12, восхваление верности по поводу притчи о неверном управителе; у Матфея, 16, 19, и 18, 18, предпочтение Петра всем остальным ученикам.

Несмотря на все эти недостатки, три Евангелия остаются ценным источником не только для истории общины, вложившей в них свой идеал Христа, но и, пожалуй, в еще более сильной степени, для истории Иисуса. Чуждое большею частью так явно отделяется от первоначального, алмаз от граненого стекла, что, право, вовсе не легкомысленно доверие к этой подлинной части, удерживающей свою обособленную светозарную силу рядом со всяким кажущимся блеском. Иисуса Иоанна можно было бы счесть за героя религиозной поэмы; в Евангелиях синоптических авторы слишком усердно борются с материалом, часто ими не понятым, часто совершенно им не поддающимся; истинный Иисус, Которого они восприняли, столь величаво возвышается над Тем, Чей образ воздвигли они впоследствии с примесями из Ветхого Завета или вавилонской мифологии, из еврейской литературы и народной мудрости или древнехристианского богословия и поэзии, что мысль, будто здесь перед нами только различные наслоения одного и того же творчества, стремящегося олицетворить мифы или идеи, является более чем безвкусием. Прошло то время, когда в науке можно было спрашивать, существовал ли исторический Иисус.

Для каждого из Синоптиков неоспорима сильная зависимость от материала, сравнительно твердо установленного преданием. Где же, спрашивается, найти время, нужное для изобретения этого материала, который уже давно был готов, раньше чем Марк взялся за перо; следовательно, тогда, когда в живых было еще достаточное число современников предполагаемого Иисуса. Несомненно, далее, что Иисус, составляющий сущность Евангелий, должен был бы, как продукт фантазии, показаться еще чудеснее, чем как действительная личность: Он все что угодно, только не тип. Еврейская фантазия, создавшая якобы нашего Иисуса с той массой свойственных Иисусу индивидуальных черт, которые невозможно изобрести, была бы величайшей загадкой, заданной нам историей Израиля, а вернее, заданной нами себе самим из чистого упрямства. И опять-таки, что за трагедия! Художественное произведение неведомого гения — эта фигура Иисуса — тотчас по своем возникновении снова превращается в обломки. Лучшие силы свои Евангелисты отдают ведь как раз на то, чтобы спасти для потомства хоть какие-нибудь драгоценные осколки этого сокровища, вправляя их в подходящую раму. Нет, то очарование свежей жизни, что веет от образа Иисуса, даже в лубочном изображении Синоптиков, смеется над всякой гипотезой, стремящейся низвести Иисуса до простого продукта религиозно-исторических факторов или даже до героя псевдоисторического романа. Впечатление от Его единственной в своем роде личности сильнее, чем впечатление от всех тех трудностей, которые оставляет в нас история традиции о Нем. Не идея, не греза — человек в таинственном величии стоит здесь пред нами, как и всюду на поворотных пунктах истории.

Правда, немного мы знаем об этом Иисусе, недостаточно, чтобы набросать Его биографию, но достаточно, чтобы оценить Его. К счастью, то, что осталось нам от Него, ряд кратких, метких, основных изречений, образцов истинно народной речи — среди них выдаются хорошей передачей и числом притчи, — более важно, чем то, что нам сообщают о Нем. Предоставив евангелисту (Матф., 5) прекрасное построение нагорной проповеди, мы все равно не сможем никогда постигнуть вполне арамейца Иисуса, как мастера стиля, исключительно по греческому переводу Его речей. Тем благоприятнее, однако, обстоит дело с содержанием Его мыслей. Несмотря на то, что мы едва ли можем положиться на сведения о поводе к тому или иному изречению, лишь немногое из того, что добросовестная критика удержала как подлинные отрывки Его речей, остается неясным. Позднейшие писатели при всем желании не могли установить у Иисуса присутствия иносказательного языка. Итак, не напрасным начинанием будет попытка набросать основные черты Его духовной сущности и Его религиозных стремлений; при описании же Его жизненного пути мы должны удовольствоваться лишь слабым контуром.