Следы учения Павла во всей теологии древнейшей церкви. Литературное наследие двух поколений, следующих за Павлом, которые с некоторым правом можно было бы еще отнести ко временам апостольским, указывает прежде всего на громадное, страшное влияние одного человека на массы. Каждое, даже небольшое литературное произведение следующей за Павлом эпохи носит на себе, хотя и в различной степени, следы влияния Павла. Рядом с этим, однако, ненависть, с которой ему приходилось бороться при жизни, не пощадила его и после смерти: романы псевдо-Климента, основное ядро которых возможно считать весьма древним, рисуют в лице мага Симона, которого отовсюду изгоняет и в конце концов побеждает истинный посланник Божий Петр, карикатуру на Павла. Апокалипсис Иоанна (около 95 года) исполнен еврейского духа, даже в незаимствованных из еврейских источников местах; окраска высказанных там упований — бесспорно еврейская. В послании Иакова (около 130 года) опровергается учение о возможности спасения лишь посредством веры, как противоречащее разуму и Писанию на том основании, что верою могут обладать и демоны; «вера и дела» — вот что должно служить обязательным руководством для истинно верующих. Здесь непонимание Павла столь же грубо, как его осмеяние у псевдо-Климента. Но просвещение язычников и отмену закона Моисеева все приняли от него молча и без возражений. Влиянием Павла объясняется и данное в Апокалипсисе определение новой религии как веры во Христа и содержащееся в нем учение о том, что Христос не только Царь царствующих и Господь господствующих, но начало и конец всего, Первый и Последний.

Влияние учения Павла на синоптические Евангелия. Дружественнее относятся к теологии Павла все три синоптические Евангелия. Толкование смерти Иисуса как искупления за многих, слова вроде слов Марка (13, 10): «всем язычникам прежде должно быть проповедано Евангелие», — вполне совпадают с программой Павла. Еще более соответствует духу Павла сообщение о храмовой подати, уплаченной Иисусом за Себя и Петра ради того только, чтобы не вводить в соблазн, хотя они, как «сыновья», были от нее освобождены (17, 24 сл.). Лука же всегда считался несомненным учеником Павла. Некоторые остатки еврейских взглядов у синоптиков, как у Луки 16, 17, у Матфея 5, 19, против которых Павел стал бы, наверное, возражать, доказывают скорее то, что во время редактирования Матфея и Луки к таким словам, как к словам о неприкосновенности каждой йоты закона, не относились серьезно; практически этот вопрос был давно решен.

Послания, приписываемые Павлу. Во всех писаниях, приписываемых Павлу, к которым, кроме псевдо-Павловых посланий и посланий к евреям и к Варнаве, принадлежат также и первое послание Петра, и первое послание Климента, значительно преобладает влияние воззрений Павла над способностью и потребностью собственного теологического творчества. Некоторое расширение учения Павла содержится, правда, в учениях, подобных содержащемуся в первом послании Петра и говорящему о сошествии Иисуса во ад, или в послании Варнавы с его решительным антииудаизмом, изгоняющим из закона Моисеева при помощи толкования путем самого смелого аллегоризирования все предписания ритуала, так что Христу, согласно этому произведению, приходилось отменять не самый закон, а лишь вводить более духовное понимание Писания вместо буквального узкоеврейского. В общем, однако, эти авторы хотят лишь обсудить местные интересы своих общин, своего времени и свои личные взгляды по методу Павла и с его точки зрения. В конце этого периода, когда усилился интерес к посланиям Павла, развилось нечто вроде фразеологии Павла, странно перепутанной иногда с другими типами фразеологии. Мотивы для составления писаний были чаще всего практические, диктуемые желанием поддержать товарищей по вере в споре за истину с еврейскими или языческими противниками, или дать им оружие в руки для защиты их религии от нападений извне, или способствовать поддержанию в общине спокойствия, порядка и строгости нравов наряду с чисто-христианскими добродетелями, или, наконец, — таковы были поучения апостолов — сопоставить в простой форме, наподобие катехизиса, краткий перечень всего того, что должен знать истинный христианин о нравственных обязанностях, о богослужении, об устройстве общин, причем часто упоминалось о небесном воздаянии.

Четвертое Евангелие. Все же одна оригинальная личность встречается в этой группе несамостоятельных работников; это — тот неизвестный, который написал четвертое Евангелие и, вероятно, также первое послание Иоанна. Не подлежит никакому сомнению, что эти два произведения возникли во II веке в Греции и были приписаны переселившемуся в Азию апостолу Иоанну. Несомненно также, что их, как завещание любимого ученика Христа, познавшего сердце своего учителя, хотели представить как истину высшего порядка. Их характеризует частью некоторая зависимость от древнейших Евангелий и от Павла, частью некоторая противоположность им, но не враждебная, а в смысле дальнейшего окончательного разъяснения сокровенного. Характерно для составителя то, что он делает эти разъяснения иносказательным языком, что для не вполне посвященного в него читателя многое является загадкой; простая и образная речь сливается, факты служат лишь для доказательства мысли, а частые повторения и резкие переходы от одной темы к другой увеличивают еще более чуждое своеобразие торжественного монотонного стиля. У «теолога» Иоанна мы находим дальнейшее развитие мыслей Павла; он говорит о евреях только в третьем лице, как о приверженцах чуждой религии, хотя по своему происхождению он, несомненно, принадлежит к ним.

Всякие рассуждения о значении Моисеева закона, с его точки зрения, излишни, так как вся благодать исходит от Христа и зависит от веры. По-видимому, Иоанн еще больше, чем Павел, настаивает на спиритуализме, презрении к плоти и ко всему тленному. Наиболее важные в историко-религиозном отношении следующие пункты: Иоанн с тонким тактом устраняет большую половину теологических конструкций Павла, которые, являясь настоящими плодами еврейской учености, скорее должны были оттолкнуть, чем привлечь эллинскую мысль, а именно: учение об умилостивлении Бога посредством искупительной смерти Христа, о заместительстве Христа, об отношениях между Христом и грехом. Тем энергичнее защищает он мистическую веру в Христа: Христос в нас, и мы в нем подобно виноградным лозам в винограднике. Эту Христову методику он развивает и дальше, доходя до воззрений, близких к пантеизму, и до убеждения, что в мире почти нет места для действительного существования зла.

С другой стороны, однако, он облегчает читателю возможность представить себе вознесенного Христа торжественно восседающим одесную Отца и в то же время наполняющим сердца верующих. По учению Иоанна, воскресши, Христос оставляет на земле Своего заместителя — Параклета, небесного духа-помощника. Хотя Параклет не будет ничего черпать из себя, а получит все от Сына, он все же является принципом прогресса, так как он будет провозглашать в свое время то, что Христос изначала не счел нужным сообщить человечеству. Идея эта имела громадное значение; она оправдывала все дальнейшее развитие христианства в будущем, приспособление его к новым истинам. С точки зрения неизвестного автора разбираемых произведений, исторический Иисус, т. е. Иисус синоптических Евангелий, не сказал еще последнего слова откровения. Эсхатологических тенденций у Иоанна не замечается; время исполнения пророчества наступило уже в данный момент для всех обладающих Христом; это завершение, как нечто духовное, как полное слияние с Богом — «лицезрение Бога», не связано ни с каким определенным местом: вера и надежда здесь почти совершенно сливаются воедино.

Христология Логоса. В учении о Христе Иоанн идет дальше Павла, приближая Христа к Богу; «все, что принадлежит Отцу, принадлежит и Мне», — говорит у него странствующий по земле Иисус, а также «Аз и Отец едино есмы». Одновременно с этим Иоанн придает еще не воплотившемуся Сыну Божию новое значение в небесной иерархии: Он есть «Логос», не только первенец среди многих братьев, но единственный («единорожденный»), не только первый из созданий, но Тот, Который уже существовал изначала: божественная премудрость, мировая идея; не только идеал человека, но жизнь и свет, изначала у Бога пребывающий, сам — Бог. Однако Отец есть «Бог вообще», а Иисус — просто Бог. Неустанно повторяется, что все, чем обладает Иисус, Им получено от Отца, что Он послан Отцом в мир для того, чтобы тем людям, которые не всецело принадлежат миру, а наделены некоторыми свойствами Логоса, свидетельствовать об Отце, чтобы этим путем людьми овладела любовь высшего порядка, подобная той, которая существует между Отцом и Сыном. Иоанн неохотно принял бы установленный позднее в Никее догмат единосущности Отца и Сына, так как ему необходимо было удержать различие между Ними, разницу, существование которой только и объясняет ему земную жизнь Логоса. Бога никто никогда не видал, и для того, чтобы люди могли найти путь к Богу, Логос, познавший Отца, как Самого Себя, и по Своему существу не столь удаленный от видимого мира, обязанного Ему своим существованием, должен был стать плотью, жить среди нас и показать нам Свою славу, через которую просвечивает полное величие Отца. Иоанн сделал громадную уступку эллинской мысли, введя понятие о Логосе, заимствованное им из греческой философии. Это построение внушало уважение крупнейшим из греческих философов, которые насмешливо относились к еврейским разрядам ангелов и войскам демонов. Простота, с которой Иоанн лишь констатирует воплощение идеи (собственно говоря, воплощение Божества в той Его части, которая обращена к миру, мирового плана, как объекта Божественного восторга и субъекта Божественной созидательной деятельности), без размышления о способах этого воплощения и сомнения в возможности его, носила более величавый отпечаток, чем подделывающаяся под народные вкусы греков полурационалистическая, полумифологическая попытка Матфея и Луки объяснить дуализм Христа, его Богочеловечность, из акта Его происхождения. Если Христос есть главный объект христианской веры и высота религиозного учения определяется высотой Его объекта, то Иоанн своим учением о Логосе смелее всех защищает божественность христианской религии; его теория Логоса не позволяла ему в то же время забывать, что для нас нужны не только всемогущество, правдивость и справедливость в нашем Боге, но что прежде всего и более всего для нашей религии и нравственности необходима любовь.

Идея о троичности. Иоанну принадлежит и мысль о триединой ипостаси Бога; у него, начиная с главы 14, 16, рядом с Отцом и Сыном-Логосом, как полный заместитель возвратившегося к Богу Сына человеческого, выступает Параклет, дух Истины, от Отца исходящий и невидимым образом продолжающий в мире дело Сына; таким образом, здесь перед нами уже готовое учение о троичности в лицах, в ней мы познаем или чувствуем божественность, на ней зиждется наша вера, на нее направлены все наши надежды, к ней мы обращаемся в наших молитвах. Мы не должны удивляться тому, что вскоре стали крестить во имя Отца, Сына и Святого Духа вместо первоначальной формулы во имя Господа Христа. Бог христиан стал триединым, чем-то средним между монотеизмом Ветхого Завета, как его признавал сам Христос, с одной стороны, и политеизмом язычников, равно как и пантеизмом современной философии — с другой. Как бы мы в данный момент ни оценивали развитие понятия о божестве от Иисуса до Иоанна, нельзя отвергнуть свидетельства истории о громадном вреде, принесенном им религии в лице христианства. Невозможность мыслить этого триединого Бога приковывала умы к метафизическим мудрствованиям, которые вряд ли могли способствовать развитию религии и этики. Главенствующее место снова заняли вычисления и диалектическое остроумие, которые Иисус хотел изгнать из религии, как торгашей из храма; снова вопросы о сборах с мяты, укропа и тмина вытеснили сущность откровения — свободное наслаждение религиозным миром и радостную работу достижения нравственного обновления.

Преимущество образа Христа, данного Иоанном, перед образом, данным Павлом. Павел положил начало обожествлению Христа; оно создалось благодаря роковому, но все же возвышенно задуманному перенесению свойств, которыми Иисус наделил Евангелие, на самого носителя Евангелия; Иоанн развил эти взгляды дальше, до крайних почти выводов! К сожалению, теологам последующих веков этот догмат казался требующим дальнейших дополнений. Уже у Павла наблюдаемое сужение понятия любви к ближнему проявляется с особой силой, у Иоанна — в той равнодушной холодности, с которой он говорит о неверующих, «о мире», о тех, кого, по его мнению, Иисус — хотя у Иоанна 1, 2, как и у Павла, сказано, что все Им сотворено — лишил Своего заступничества. Кроме вышеуказанных двух преимуществ теологии Иоанна, сравнительно с учением Павла, а именно концентрации и упрощения догматов, есть еще и третье, объясняющее, почему Иоанн не заключил своего учения, подобно Павлу, в форму посланий, а изложил его в историческом повествовании. Иоанн стоит выше той односторонности, с которою Павел весь интерес в исторической личности Христа ограничил Его крестною смертью; он учил нас познавать и те сокровища благодати, которыми наделил нас Христос после воплощения, во время Своей жизни на земле. Подвиги, совершенные Иисусом, слова, Им произнесенные, заповеди, Им данные, получают, хотя бы только принципиально, прежнее значение, и даже (насколько это возможно для Иоанна) Его личность, Его индивидуальность признается как нормативное откровение идеала.

Иоанн окунул жизнь Иисуса в море света, из-за которого нам видны лишь слабые очертания действительного Христа. Но рядом с этим он позаботился о том, чтобы потребность познать исторического Христа, почти совершенно исчезнувшая у Павла, получила торжественное признание в христианской теологии. Было бы несправедливо оспаривать, что Иоанн внес в учение Павла ряд весьма важных поправок, усиливая, правда, в целом ряде вопросов его ошибки. Тот факт, что вскоре после Павла мог выступить и получить признание такой самостоятельный, свободный и великий мыслитель, как Иоанн, служит доказательством большого запаса жизненных сил в первоначальных христианских общинах. Конечно, те лица, которые канонизировали Иоанна, могли только снизу поднимать к нему свои взоры, но, тем не менее, такое умение почувствовать великое делает честь общинам. Этим тонким чутьем древняя церковь выгодно выделялась из среды своих соперников.