Бен возвращался из Брюсселя. Это был канун какого-то религиозного праздника, и поезд был полон священников и детей, отправляющихся в паломничество на север Франции. Несколько часов пути Бен провел в коридоре, сидя на чужом чемодане, и спал глубоким сном, при каждом толчке ударяясь головой о железную стенку вагона. Он не чувствовал усталости, она владела им не больше, чем страх, голод или отчаяние, вернее, она перевозбуждала его до такой степени, что он забывал о том, как слаб физически. Когда ему приходилось испытывать слишком сильные чувства, то казалось, что в нем проявляется что-то сверхчеловеческое и он способен преодолеть любые испытания.

Поезд подъезжал к Парижу. Он проснулся. С презрительным любопытством он разглядывал людей, занимавших соседние купе. Какие они медлительные! Какие неповоротливые! Тащат за собой женщин, детей, узлы, чемоданы! Даже те, кому по роду деятельности приходилось бесконечно мотаться из одного города в другой, из одной страны в другую, как это до сих пор делал он сам, – коммивояжеры, странствующие фокусники, гастролирующие актеры – выглядели ошеломленными, неуклюжими и растерянными, тогда как для него все было одинаково. Ему было все равно, куда и в какие края он приехал – приезжая в ту или иную страну, он оставался равнодушным, а уезжал без сожаления. С самого детства ему при каждом удобном случае давали понять и почувствовать, что он не принадлежит никому и ничему. Что ж, им это удалось. (Думая обо всех остальных людях, Бен всегда называл их они – не совсем враги, уж точно не друзья, а какие-то непонятные создания.) Да, им удалось сделать из него удивительно свободное существо, избавленное от всех связывавших его пут. Тем лучше, что он ни к чему не был привязан, потому что если в Бене когда-нибудь проснется страсть к обладанию, ее будет нелегко утолить или забыть.

Он был уже на ногах, готов в одно мгновение, в то время как другие всё еще искали свои билеты, собирали детей, звали друзей и застегивали ошейники на собаках. Он путешествовал без чемодана: сунутые в карман старая пижама и кусок мыла, завернутый в газету, – больше ему ничего не было нужно. Поэтому он всегда был первым, всегда был готов отобрать бизнес у своих конкурентов. А потом они жаловались! Какая несправедливость! Им нужно было только поступать, как он! Разве он тратил время на то, чтобы нежиться в объятиях жены, пить кофе в постели, гладить кошку, крутить ручки на радиоприемнике, с полудня до двух часов медленно и благоговейно есть долго и тщательно приготовленный суп, как французы? Не то, чтобы он презирал такой образ жизни, совсем наоборот! Но он был ему чужд и непонятен. Он должен был спешить, гнаться за исполнением желания взять верх над другими, потому что знал, что, если потерпит поражение, то все, что ему останется сделать, – это исчезнуть. Кто будет беспокоиться о Бене? Кто поможет Бену подняться, если он упадет на самое дно? Кто залечит его раны? Только Ада… Да и то не из любви – никто не любил Бена, – а из сочувствия, из жалости. Что же касается остальных… Может быть, теперь все изменится? Он был на пути к счастью: им заинтересовались богачи Зиннеры. О, с осторожностью, не ставя себя в неловкое положение, свысока. Но ему было все равно, оказывают ему почтение или нет. Пусть старый Соломон, его родственник, даже не предложил ему сесть, когда принимал его у себя, но это не имело никакого значения. Если время от времени они будут бросать ему косточку, чтобы погрызть, – этого будет достаточно. Он работал увлеченно, потому что знал, что оба старика наблюдают за ним. Он почувствовал это еще до встречи с ними. Закостеневшие от прожитых лет, изнеженные роскошью, они все еще помнили о своем происхождении, и рвение и алчность Бена отвечали какой-то их давней склонности, которую они, возможно, уже не осознавали, которой, возможно, стыдились, но которая была более живой, чем все их высохшие старые кости. О! Пойти еще дальше, проникнуть в фирму, узнать ее внутреннюю кухню, ее тайны! Разве он, Бен, не более достоин стать их наследником, чем этот ненавистный юнец, этот Гарри?

Бен пробормотал себе под нос:

– Полегче, полегче…

Так он пытался держать в узде свое нетерпение. Но эта жажда немедленного успеха, эта горячность были одновременно и его силой, и его слабостью. Он уже видел себя в святая святых, рядом с Исааком и Соломоном, хозяином банка вместо Гарри! А сколько сделок было бы возможно! Какие великолепные операции! Мир уже не тот, что прежде. Какой смысл бережно копить деньги, жертвовать всем ради того, чтобы тебя уважали в свете, ради внешнего тщеславия в этом неустойчивом мире? Внезапные, дерзкие решения, миллионы, сделанные в одночасье и затем опять пущенные в дело, – вот что нужно! Вот что ему, Бену, понравилось бы! Не мошенничество, нет! Бизнес. Делать ставку на страны, охваченные хаосом, и в Европе, и в Азии. Ссужать им деньги и получать взамен шахты, нефтяные скважины, железнодорожные концессии. Вот как можно разбогатеть! В этом вагоне третьего класса, раскачивающемся так, что пассажиров кидало от стены к стене, в дыму, шуме и дожде зимней ночи, на пригородной станции, Бен разрабатывал гигантские сделки и представлял себе финансовые комбинации, словно художник, создающий мир с нуля. Только он знал, чего он стоит, на что способен. Он уже так много путешествовал, знал так много разных людей, накопил опыт, достойный умудренного годами старика. Возможно, расовая принадлежность тоже сыграла свою роль? Быть может, как и у всех евреев, у него было смутное и немного пугающее чувство, что он несет на своих плечах груз более далекого прошлого, чем большинство людей. Там, где другим нужно было учиться, он, Бен – или, во всяком случае, ему так казалось – помнил.

Ну вот, наконец, Париж! Он выскочил из поезда. На вокзале было полно народу, но он раньше других оказался за воротами. Он умел пробираться сквозь толпу, если перед ним оказывалось препятствие, он знал, как найти самое слабое место, чтобы освободить дорогу, он инстинктивно рассчитывал кратчайший путь. На нем была старая шляпа и поношенное пальто, волосы лежали на лбу густыми черными локонами. Лицо у него было неприятное: он всегда это знал. Не то чтобы он был уродлив, но лицо было настолько узким, что черты, казалось, наступали друг на друга из-за нехватки места: тонкие рыжие брови сходились над носом, подвижные, сжатые ноздри почти касались верхней губы, для рта и подбородка было невероятно мало свободного пространства, а зубы были мелкие и посажены так плотно, что почти наезжали друг на друга. Его лицо никогда не было спокойным. Его выражение постоянно менялось – так рябь пробегает по поверхности воды. Когда он говорил, то на одно слово делал десять движений, и каждое движение было проявлением чувства, доведенного до предела: любые эмоции – гнев, радость, любопытство, беспокойство проявлялись не полноценно, как у других, а короткими, яростными волнами, которые делали его лицо вечным местом столкновения тысяч противоположных течений. На секунду ему пришлось остановиться: он пересек улицу и вошел в метро. Теперь перед ним только что закрылся турникет. Это мгновение неподвижности показалось ему пыткой. Он краснел, бледнел, кусал ногти, снимал шляпу, разминал ее между ладонями, снова надевал на голову и наконец бросился к вагону второго класса, как будто от этого зависела его жизнь.

Он молчал, но губы его шевелились, быстрые пальцы барабанили по коленям, по черному стеклу метро. Он выскочил на платформу. Он прибыл. Он посмотрел на часы: за полночь. Он вошел в свой дом, открыл дверь. Он позвал: «Ада!» Никто не ответил, но на диване в мастерской растянулась какая-то фигура, которая поднялась и тяжело села. Он узнал седую голову мадам Мими, волосы которой были накручены на папильотки.

– Где Ада?

Она стыдливо запахнула на худых ножках шелковый пеньюар, который надела поверх ночной рубашки. Она ни за что на свете не могла позволить себе выглядеть неопрятно; даже ее папильотки были художественно уложены и завязаны маленькими оранжевыми ленточками.

– Ты застал меня врасплох, мой дорогой мальчик, – вздохнула она, а ее глаза, с возрастом начавшие мутнеть, но временами все еще способные бросать живой и быстрый взгляд, остановились на лице Бена с выражением одновременно проницательным и неуверенным, как будто она колебалась, стоит ли говорить, и сначала пыталась понять это по его лицу.

– Так вы теперь здесь ночуете?

– Да, ночую. Ты ведь не возражаешь? Ада ведь одна.

– Где она?

Мадам Мими встала и зажгла лампу.

– Ты ужинал? Боюсь, тут мало что есть…

– Я спрашиваю, где Ада?

– На концерте, дорогой.

Он не спросил, с кем, бросил шляпу на стул и сел.

Мадам Мими снова спросила:

– Ты ужинал?

– Бутерброд и бокал пива.

– Ты все такой же! Будто за тобой черти гонятся! Я подогрею тебе бульон.

– Да нет, я не голоден… Но если хотите, – пробормотал он.

Она вышла. Тут он почувствовал, что в комнате пахнет розами, и обернулся: да, там стоял букет. Он никогда не видел таких красивых цветов. Он поискал карточку, которая должна была к нему прилагаться, и ничего не нашел. Черты его лица болезненно исказились в злой ироничной усмешке. Только он мог так искусно глумиться сам над собой, это удивительным образом сочеталось с его наглостью и тщеславием. В один миг он выстрелил в себя тысячами отравленных стрел, и все они пронзили его насквозь. Он подошел к букету, робко коснулся цветов, они его завораживали. Какой пьянящий аромат! Он прильнул к одному из них пылающей щекой и вздохнул от восторга, почувствовав кожей маленький, твердый, нераспустившийся бутон. Мадам Мими, которая только что вернулась с подносом, воскликнула:

– Оставь цветы в покое, Бен!

Он отошел в сторону, глядя на нее понуро и упрямо, как побитый ребенок, и пробурчал:

– Я не голоден…

– Тогда иди спать.

Ничего не ответив, он снова сел.

Она взяла бульон, к которому он не притронулся, и стала медленно и аккуратно пить его, бросая на него быстрый и проницательный взгляд поверх ободка чашки, как будто метала дротик в мишень.

– Красивые цветы, не правда ли? Раньше я предпочитала алые розы всем остальным. Однажды князь… Но о чем тут говорить? Все это осталось в прошлом… Ах! Где те розовые сады, куда я приезжала собирать букетики, чтобы приколоть их к корсажу? Мои лошади в Каннах были украшены точно такими же розами. Да, во время битвы цветов мой зонтик и шоры моих лошадей были все в розах… Что ты собираешься делать? Так и будешь сидеть тут всю ночь, как каменный?

– Идите спать!

– В присутствии молодого мужчины! Фи! Дай мне карты.

Он машинально перетасовал их, и они разложили их вместе для игры в экарте. Некоторое время они играли молча. Наконец она спросила:

– Ты ревнуешь?

Он не ответил.

– Мне казалось, ты выше подобных подозрений, Бен…

– Чего она хочет? Вам известно? Бросить меня?

Он говорил тихо, не поднимая на нее глаз. Он казался спокойным, но по его щекам текли крупные капли пота, он вытирал их тыльной стороной ладони.

– Я задыхаюсь, – вдруг резко сказал он, бросая карты.

Действительно, в маленькой комнате было страшно жарко. Весь день, несомненно, окон не открывали, а радиаторы были раскалены добела. Это означало, что Ада, которая могла находиться в комнате только если там было очень холодно, со вчерашнего дня не провела там ни минуты.

– Мадам Мими, она хочет уйти от меня?

– Она не говорила со мной о тебе.

– Значит, она добилась своего, – тихо и горько сказал он.

Мадам Мими обхватила себя руками и, словно старая сивилла в трансе, заговорила низким голосом, который так мало походил на ее обычный живой, высокий тембр, что слышать его было удивительно:

– Ах, как же вы похожи! Вы из тех, кто не может равнодушно пройти мимо закрытой двери, не попытавшись хитростью или силой проникнуть туда, куда Бог запретил вам заходить. Вы ждете! Вы ждете благоприятного случая или стучите и стучите, пока не вам не откроют… Ты всегда был таким, Бен, и твоя жена похожа на тебя. Вот так ты ее заполучил, и вот так она…

Бен закрыл глаза. Слова старухи доносились до его ушей как далекий гул. Он никогда не чувствовал ничего подобного. Он угрюмо повторил:

– Она уйдет от меня?

– Послушай, – сказала мадам Мими, наклоняясь к нему и беря его руку в свою, сухую и легкую, как птичья лапка, – ты всегда знал, что она тебя не любит. Она не для тебя: Ада – это…

– Я тоже, – горько и надменно сказал он. – Дайте мне несколько лет, и у меня будет многое, я буду управлять людьми, которые сейчас считают меня грязью на своих ботинках.

– Она не любит тебя.

– Она холодна как камень, – пробормотал он.

– Нет, Бен.

– Если бы она только… осталась со мной. Я больше ни о чем не прошу. Я бы позволил ей… жить с Гарри… Так ведут себя цивилизованные люди – и это прекрасно, – иронически и горестно сказал он, – но потерять ее… невыносимо. Она всегда была со мной. Вы же знаете… В детстве мы спали в одной комнате. Я просыпался и смотрел на ее черные волосы на соседней кровати. Мы вместе гуляли по улицам нижнего города. Я никогда не был по-настоящему несчастен или покинут, потому что знал, что она со мной. Она не может меня бросить.

– Замолчи, – сказала мадам Мими, – они пришли.