Когда Гарри и его жена вернулись домой, Лоранс сразу же отправилась к малышу, которому было уже полтора года, и с ним на руках пришла к Гарри, который ее ждал. Ребенка надо было кормить и укладывать спать. Один за другим были выполнены все ритуалы: Гарри смотрел, как его сын кувыркается на ковре, спел ему песенку, погулял по дому, посадив его на плечи, притворился, что боксирует с ним, и наконец передал его, возбужденного, счастливого, с раскрасневшимися щеками и взлохмаченными черными кудрями, потерявшими аккуратный вид и ставшими вьющимися и непослушными, – такими, как их создал Бог, – в руки няни-швейцарки.

Он пошел в библиотеку. Лоранс придвинула маленький столик с пепельницей, начатой книгой и бокалом хереса к его креслу и зажгла лампу. Как грациозны все ее движения, в который раз подумал Гарри. Никто не умел так расставлять цветы, поправлять абажур и зажигать огонь, как она. В начале их брака Гарри думал, что никогда не устанет смотреть за тем, как она приходит и уходит, как делает самые простые вещи. Во время их тайной помолвки именно это он представлял себе чаще и охотнее всего: есть с ней за одним столом, молча любоваться ее освещенным лампой лицом, гулять рядом с ней. Получилось ли все так, как он надеялся? Разве бывает так, как мы надеемся? Конечно, он не был неблагодарным по отношению к Лоранс. Прежде всего он хотел сделать ее счастливой. Она была счастлива… Иногда слишком счастлива, слишком легко удовлетворялась красивым платьем, букетом свежих цветов, неожиданным подарком. Странно, он был благодарен ей за то, что она такая, но порой его мучили подозрения и беспокойство. Он не мог поверить, что ее желания действительно так легко исполнить. В первые дни их брака он постоянно спрашивал Лоранс с болезненной и неловкой настойчивостью, которая так ее раздражала (но она была мудрее его и заставляла его замолчать): «Ты действительно счастлива? Все ли точно так, как ты мечтала?» Но так ли уж была ей неведома эта неутолимая жажда счастья? Дорогая Лоранс… Он взял ее за руку, когда она протянула нож для разрезания бумаги, который он бессознательно искал (он даже не понял, что ищет его).

– Ты раньше меня понимаешь, что мне нужно, – сказал он.

Она улыбнулась.

– Я все время смотрю на тебя. Я читаю по твоему лицу, как моряк по форме облаков предсказывает шторм или шквал.

Такая доброта, такая заботливость, такой мягкий и ровный характер – она лучшая из женщин, подумал он. Почему он не мог придумать, что сказать ей, мог только произнести ласковым и спокойным тоном:

– Моя добрая Лоранс…

Он любил ее так страстно! А она деликатно, но немного насмешливо от него отстранялась. О, с очень нежной усмешкой, но все же. «Твоя восточная любовь, твоя дикарская любовь», – говорила она. Роза из французских садов иногда может жестоко исколоть жаждущие руки, которые слишком жадно стремятся ее схватить. Но он мог любить только страстно, безумно, с полной отдачей, а иначе… перестать любить. Они сидели рядом, ничего не говоря.

– Тебе нравится, что делает эта девушка? – спросила она, наклонившись к огню и рассеянно поигрывая нефритовым ожерельем. – Ты видел картину, которая стояла на мольберте, когда мы вошли? Это низкое небо, эти странные люди с завитыми прядями волос, обрамляющими лица, идущие по снегу за гробом, криво поставленным поперек саней?

– Похороны еврея, – сказал Гарри.

– Зловеще, тоскливо, ты не находишь? Кроме того, ничего нового. Мы уже сто раз видели эти оттенки серого и коричневого и этот серебристо-белый цвет.

– Но ты не знаешь, насколько это точно, насколько правдиво, – сказал Гарри, наклонившись к ней с неожиданным оживлением. – Ты не должна смотреть на это как ценитель живописи. Да, у нее слабая техника, но ее манера письма действует на меня так, что я забываю о картине и начинаю понимать, кто я есть. И это, несомненно, цель ее произведения. Странными, окольными путями я начинаю понимать, кто я…

Он замолчал.

– И все же, – продолжал он, проведя рукой по волосам Лоранс, – я никогда не видел ничего подобного. Я принадлежал к привилегированной категории, где мертвых хоронили с большей пышностью. Более того, меня так тщательно ограждали от любых болезненных впечатлений, что за все мое детство я, кажется, ни разу не видел ни мертвого человека, ни даже животное. Когда по улице проходила похоронная процессия, гувернантке приказывали всячески отвлекать мое внимание, но эта печаль, от которой меня так тщательно оберегали, – мне стоило только закрыть глаза, чтобы ее ощутить.

Он подумал: «И вот я снова чувствую ее…»

Он заговорил тихо и взволнованно:

– Да, Лоранс, хотя я этого и не видел собственными глазами, я знаю, что все это правда, в деталях и, прежде всего, по сути своей. Тот редкий снег, который падает прямо вниз, потому что нет ни малейшего дуновения ветра, это, должно быть, первый снег осени, он тонет в грязи, в лужах. Этот гроб, вспомни, как он стоит на санях? Неровно, косо, кое-как… Его не поставили аккуратно, его швырнули туда, как ненужную вещь, как камень. А те, кто идет за ним, пробираясь по глубоким рытвинам, ты рассмотрела их лица? Равнодушие к мертвым, которых слезы не оживят, никакой надежды на вечную жизнь и в то же время такое жадное внимание, такая страсть. На переднем плане ребенок с черными глазами в пол-лица, с маленькими худыми ножками; сколько я видел таких маленьких евреев, похожих на него! Даже я сам, чисто вымытый, лучше одетый, был таким же маленьким евреем, как он.

Она посмотрела на него и улыбнулась.

– Да ты бредишь, мой бедный Гарри… Я видела твои фотографии, когда тебе было семь или восемь лет, и уверяю тебя, ты совсем не был похож на персонажей мадам Ады Зиннер. Ты был кудрявым маленьким мальчиком, выглядел здоровым и очень счастливым, что живешь на свете, и прижимал к груди великолепную персидскую кошку.

На мгновение они замолчали.

– А как женщина, – спросил Гарри, продолжая машинально гладить Лоранс по волосам, – она тебе нравится как женщина?

Она колебалась, разрываясь между инстинктивной неприязнью к Аде и желанием быть лояльной, которое заставило ее честно сказать:

– Трудно говорить о ней как о женщине…

– Да, верно, она такая и есть, – вдруг воскликнул он, – я все думал, чем она отличается от других: в ней нет абсолютно ничего женственного. Она как ребенок. Дорогая моя Лоранс, окажись ты завтра на необитаемом острове, то когда пройдет первая растерянность, ты начнешь собирать перышки и ракушки, чтобы себя украсить – для меня, если бы я был с тобой, или в память обо мне, если бы я умер.

– Это правда. К счастью, – сказала Лоранс, – у этих девушек, этих иностранок нет ни чувств, ни сердца, ни даже кокетства.

– Ты так думаешь, дорогая?

– Честолюбие – да, – продолжала Лоранс с несвойственным ей раздражением. – В ней есть какая-то напускная скромность, смешанная с наглостью, мне это кажется очень неприятным.

Гарри слегка отшатнулся от нее, взял сигарету и сосредоточенно прикурил.

– Мне не кажется, – наконец сказал он, – что эта скромность полностью наигранная. Я вижу в ней прежде всего глубокое недоверие к себе и к другим.

– Почему недоверие? Мы принимаем ее, относимся к ней как к равной. Чем же мы заслужили ее недоверие? Это несправедливо.

– Нельзя забывать о том, в каких условиях она живет. Бедность, одиночество и в то же время осознание себя если не выше других, то, по крайней мере, в стороне от них, которое талант всегда дает тому, кому выпало несчастье им обладать. Я бы хотел помочь ей, Лоранс. Мы должны сделать так, чтобы о ней узнали. Надо как-нибудь устроить для нее вечер и пригласить наших друзей.

– Здесь? – спросила она, посмотрев на него.

– Конечно, здесь.

Лоранс ответила не сразу. Она поднялась со своего места и встала около камина, протянув руки к пламени.

– Нет, Гарри.

– Почему нет?

– Я не хочу оказывать этой девушке покровительство каким бы то ни было образом. Я не могу за нее ручаться: я ее не знаю.

– Ты говоришь о ней так, будто это бродяжка, которая обманом попала в богатый дом и может сбежать оттуда, стащив столовое серебро! – рассердился Гарри.

Она холодно посмотрела на него.

– Какой же ты вспыльчивый, Гарри!

– А ты подозреваешь ее в непорядочности! Это ты подозрительна и несправедлива! Почему ты относишься к таким людям как к ворам?

– Потому что я их не знаю. Двери своего дома не открывают людям, которых не знают, понимаешь? Ты купил ее картины, ты говорил о ней, ты сделал так, чтобы о ней узнали. Этого достаточно.

– Милостыня, но поданная через дверь, на пороге комнаты с хорошо натертым полом – как у ваших крестьян принято, – сказал он.

– Да. Разве ты не понимаешь, что это вопрос не столько благоразумия, сколько достоинства? И я не хочу обсуждать этот сегодняшний дешевый аттракцион, который был тебе так же противен, как и мне! Я принимаю в своем доме только тех, кого считаю друзьями, а не диковинными зверями.

Он встал и сделал несколько шагов по комнате.

– Лоранс, – сказал он наконец, возвращаясь к ней, – очень тебя прошу, не отказывай мне. Я был виноват перед этой девочкой, я…

– Что ты хочешь сказать? Ты ведь с ней не был раньше знаком.

– Да нет, я видел ее однажды… в моей стране, в нашей стране. Но, Лоранс, не проси меня объяснять тебе все это. Ты не можешь, ты не должна это понимать. Доверься мне. Позволь мне пригласить ее к нам, принять ее. Для меня это очень важно, Лоранс.

– Это просто прихоть.

– Так ты отказываешься? – воскликнул он.

– Она мне не нравится. Мне все в ней не нравится. Прости меня, Гарри, но ты сам говорил это много раз: эта специфически еврейская смесь наглости и подобострастия…

Она запнулась.

– Я шучу, – сказала она.

Он не ответил; его лицо внезапно осунулось и побледнело, губы задрожали.

– Гарри, я ненавижу нервных мужчин, – сказала она с некоторой резкостью, о которой, возможно, сама и не подозревала, – я привыкла к тому, что ты лучше владеешь собой.

– А тебе надо быть терпимее.

– Иногда ты становишься истеричным, это… крайне неприятно. Я это часто замечала.

Он замолчал, дрожа от ярости и уязвленной гордости. Выражение его лица было таким странным, таким ненавидящим, что Лоранс ощутила эту внезапную ненависть как удар по лицу, и договорила, инстинктивно защищаясь:

– Я замечала это в твоем сыне, только не понимала, что это исходит от тебя.

Действительно, ребенок своими приступами плача, преувеличенными вспышками радости и гнева демонстрировал неустойчивость характера, которая часто пугала их обоих. Руководствуясь женской интуицией, Лоранс выбрала наиболее болезненную для Гарри тему. Но как человек, чьей жизни угрожает направленное на него смертоносное оружие, уворачивается, рискуя тем не менее подставить под удар не менее важные и уязвимые части тела, так и он захотел любой ценой увести в сторону этот разговор и закричал:

– Ты ревнуешь? Так и скажи! Так будет лучше! Так будет достойнее!

– Ревную? К этой плохо одетой уродине?

– Я не считаю, что она уродина, – медленно сказал он с притворной наивностью.

– Если тебе могут нравиться такие женщины, как она, то я даже не буду пытаться с ними соперничать!

– И все же ты ревнуешь!

– Нет, сто раз нет, тысячу раз нет!

– Знаешь ли ты, – вдруг воскликнул он, – что она была влюблена в меня с самого детства, нашего детства в нашей стране? Помнишь ли ты книгу, которую мне прислали накануне нашей свадьбы, и мы так и не смогли выяснить, откуда она взялась? Знаешь ли ты, что это был ее подарок, потому что так она хотела хоть на мгновение занять мои мысли и отвлечь их от тебя?

– Если она действительно это сделала, то она с ума сошла, а если ты ею восхищаешься, если тебе это нравится, то ты такой же сумасшедший, как она.

– Я восхищаюсь ею и понимаю ее! Я мог бы сделать то же самое, когда был влюблен в тебя!

Бледные и дрожащие, они оба замолчали.

– Раз уж ты отказываешься принять ее здесь, – решительно произнес Гарри (от гнева черты его лица, казалось, заострились еще больше, мертвенно-бледные щеки стали тоньше, как будто втянулись), – я попрошу мою мать устроить для нее праздник. Можешь прийти или не приходить, как тебе будет угодно!

– У нее есть муж. Пригласишь и мужа?

– Почему бы и нет?

– Но ты же ничего о нем не знаешь! Ни откуда он взялся, ни что он из себя представляет! Ты собираешься иметь дело неизвестно с кем, с авантюристом?

– Разве ты не понимаешь, что именно твое отношение заставляет меня считать этого незнакомца и авантюриста братом?

– А меня, твою жену, – чужой, так что ли? Берегись, – она опять заговорила с нарастающей резкостью, – речь сейчас идет не просто о том, приглашать эту женщину или нет. Речь идет о расхождениях гораздо более глубоких, более серьезных!

– А! Так ты наконец поняла?

Она выкрикнула с болью в голосе:

– Значит, несмотря на все мои усилия, я так и не поняла, о чем ты думаешь, чего ты хочешь? Ты ведь это хотел сказать, так? Я думала, что ты счастлив.

– Нет, никогда, ни на час, ни на минуту, никогда!

Сам того не желая, он пронзительно закричал, его глаза горели. Он закрыл лицо руками и выбежал вон.