Меня всегда завораживала тема идентичности. В девять я переехала из Индии в Америку вместе со всей семьей. До этого я знала только индийский мир – индийских людей, индийскую еду, индийские обычаи. Но ступив на американскую землю, испытала восторг. Америка оказалась новым, захватывающим миром. Я быстро освоила американский английский (такой непохожий на британский, которому меня учили католические монахини в Индии), американскую манеру одеваться и американскую культуру. Мне понадобилось совсем немного времени, чтобы почувствовать себя американкой, а не индианкой.

Но моя инаковость никуда не делась. Я по-прежнему больше всего любила индийскую еду. Обожала индийские украшения и мамины шелковые сари. И каждый раз, когда кто-то критиковал Индию, реагировала болезненно. Так кто же я на самом деле – американка или индианка? Кому должна быть предана? Можно ли оставаться верной сразу двум странам и при этом быть патриоткой и той и другой?

В романе моя героиня Сона также задается вопросом самоидентификации. Она англо-индианка, дочь отца-англичанина и матери-индианки. Подобные союзы были вполне приемлемы – даже поощрялись – в те времена, когда британцы, еще без жен, только начали приезжать в Индию и искали себе спутниц жизни. Но к концу XIX века начали формироваться закрытые британские анклавы, и детей от смешанных браков перестали считать своими и англичане, и индийцы. Их либо презирали, либо превозносили, либо использовали в интересах Британской империи.

Будучи «своей среди чужих, чужой среди своих», Сона разрывается между двумя мирами. Она сочувствует борьбе Индии за независимость. В то же время она не может не пользоваться преимуществами, которые дает ей британское происхождение, – более высокая зарплата, лучшее образование, престижная работа. Но в 1937 году, в эпоху, когда разворачивается действие романа, политическая напряженность нарастает, и отношение к британцам начинает стремительно меняться. Людей вроде Соны теперь воспринимают как чужаков, даже как врагов. Какую идентичность она выберет? И сможет ли вообще выбирать? Имеет ли она право называться англичанкой или индианкой?

В 2019 году во время поездки в Индию я посетила Национальную галерею современного искусства в Дели, чтобы увидеть картины Амриты Шер-Гил – художницы, которая, казалось, вовсе не испытывала мук самоопределения. Ее мать была венгерской еврейкой, а отец – индийским аристократом. Амрита росла вундеркиндом, избалованной дочерью богатых родителей. Она училась и писала картины в Париже, там же повзрослела и стала в 1933 году самой молодой участницей знаменитого парижского Салона. В конце концов она почувствовала зов родной земли отца и вернулась творить в Индию. Используя авангардные техники, которые освоила в Европе, Амрита писала сцены индийской деревенской жизни и считала эти картины своими лучшими работами. Мы никогда не узнаем, как далеко она могла бы продвинуться в творчестве, ведь в 1941 году Амрита скончалась в возрасте всего лишь двадцати восьми лет.

Чем же Амрита отличалась от меня и Соны, думала я. Как ей удавалось так свободно существовать в обеих культурах? В поисках ответа на этот вопрос я создала Миру Новак – персонажа, частично вдохновленного образом Амриты. Мира – художница, отец которой чешский еврей, а мать – индианка. Как и Амрита, она яркая, свободная в проявлении своей сексуальности, политически активная, резкая на язык, талантливая и безумно обаятельная.

Во многом жизнь Амриты Шер-Гил напоминает судьбу несравненной Фриды Кало. У Фриды тоже были «смешанные» корни – мать-мексиканка и отец-немец, она была столь же независимой и неукротимой. Но если имя Фриды Кало сегодня известно почти каждому, то Амрита до сих пор не стала общеизвестной фигурой. Быть может, проживи она дольше, ее бы воспринимали не просто как индийскую художницу или женщину-художницу, а как мировое явление.

Работая над романом, я вдохновлялась личностью Амриты Шер-Гил, мне важно было, чтобы она и ее творчество не остались забыты. Так я восстанавливаю связь с индийской частью своей идентичности.

Также мне важно подчеркнуть, что достижения женщин в искусстве, науке, музыке, математике и образовании необходимо признавать так же всецело, как признаются достижения мужчин.