Я смотрю, как руки моей дочери колышутся волнами, словно лебединые крылья. Она на сцене – вместе с еще двенадцатью танцовщиками ансамбля Удеа Шанкара. Королевская опера битком набита, к счастью, в здании работает кондиционер. Индира с трех лет обожала танцевать, часто выдумывала движения под песни, которые крутили по радио. Сейчас ее коллектив отправляется на гастроли в Европу, потом в Америку. Я бы предпочла, чтобы она пошла получать высшее образование, но то, что ее приняли в такой известный ансамбль, большое достижение. Кто знает? Может, позже она все же поступит в колледж. Или нет.

И все же я переживаю, как выступит моя восемнадцатилетняя девочка. Потом напоминаю себе, что сама в двадцать три отправилась путешествовать по Европе. Я понятия не имела, что творю, наверное, это было к лучшему. Индира хотя бы поедет не одна, а с коллективом. И все же я беспокоюсь. Что, если кто-то украдет у нее деньги, как Агнес у меня? Или она влюбится в неподходящего человека, как Мира в Паоло? Или на нее нападет незнакомец, как на меня в Париже? От страха за нее у меня потеют ладони. Но я заставляю себя сосредоточиться на том, что происходит на сцене.

Их номер – что-то вроде смеси балета и классического бхаратанатьям. Двенадцать танцовщиков, шесть из них – женщины разного возраста. Я надеюсь, что старшие присмотрят за Индирой. Вспоминаю, как были добры ко мне мадам Рено, жена французского посла, Павел и Мартина в Праге и, конечно, доктор Стоддард. Благодаря каждому из них я находила в себе смелость двинуться к следующему этапу путешествия.

Эдвард кладет руку мне на предплечье, обращая мое внимание, что наступил антракт. Я даже не услышала аплодисменты. Столько лет прошло, а мне по-прежнему нравятся такие проявления заботы. Я накрываю его руку своей и улыбаюсь. Потом Эдвард выходит в фойе размяться. Больше всего в жизни я рисковала, когда согласилась выйти за него. Не когда отправилась на пароходе в Стамбул. Не когда каталась на поезде по Европе. Не когда искала друзей Миры, вслепую бродя по улицам. Не когда отправилась в Лондон на поиски отца.

И не когда встретилась с Амитом. Я поняла, что он никогда не вернется в Бомбей. Руководитель проекта сначала послал его в Бирму проводить исследования во время эпидемии холеры. Он написал мне на адрес британского посольства в Бомбее, что ужасно по мне скучает, но проведет за границей как минимум два года, пока не сколотит свою рабочую команду. В этот момент у меня внутри уже росла Индира, Амит, узнав об этом, точно сделал бы мне предложение, а я не хотела заставлять его на мне жениться. Когда мы расстались в Париже, я сразу поняла, что наша связь может сильно навредить его карьере. Мы предохранялись в ту ночь, но, очевидно, что-то не сработало. Три месяца спустя, осознав, что беременна, я нисколько не расстроилась. Ведь Амит подарил мне Индиру.

Из Бирмы он поехал в Бенгали, потом в Непал, Афганистан, Женеву, Лондон. Возможно, однажды он снова осядет в Индии. И я расскажу ему про Индиру. Или не расскажу.

В преддверии Дня независимости многие англо-индийцы вроде меня уехали из Индии. То ли решили, что все же больше англичане, чем индийцы, то ли вернулись к своим английским семьям. Но я, приехав из Европы, счастлива была осознать, что Индия мой дом. Мне хотелось ходить на демонстрации, размахивать плакатами, кричать с крыш, что Индия заслужила свободу. Перевязывать раненных, помогать повстанцам, веселить тех, кто на передовой. Эдвард понимал меня. С ним у меня было больше общего, чем с Амитом, ведь мы могли сделать выбор. И выбрали Индию.

Когда доктор Стоддард приехал в Лондон, у меня не осталось ни единого фунта. Он сходил со мной на встречу с Алистером и Люси, моими единокровными братом и сестрой. Не знаю, решилась бы я без него или нет. А после он купил нам билеты до Бомбея. Я впервые летела на самолете и всю дорогу держала его за руку. Таким образом исполнилась моя давняя мечта – держать за руку отца на чертовом колесе или по дороге в школу. Всю жизнь я искала папу, чтобы однажды понять, что за руку меня возьмет Ральф Стоддард.

Когда мы приземлились, Эдвард ждал нас в бомбейском аэропорту. Я с удивлением поняла, что очень ему обрадовалась. Вспомнила, как Агнес говорила: какой у вас красивый молодой человек. Я возразила, что он не мой молодой человек, но ее слова заставили меня задуматься, как бы я себя чувствовала, если бы мы с Эдвардом и в самом деле встречались. И вверх по рукам побежали мурашки. Через месяц он сделал мне предложение. Если он когда и задавался вопросом, почему Индира родилась так быстро, то никогда его не озвучивал.

Мира отправила меня в путешествие, чтобы я научилась рисковать. Того же хотела и мама. Того же и я хочу для дочери. Мама пришла бы в восторг от своей внучки! Индира совершенно бесстрашна. Верит, что может завоевать весь мир. Очертя голову бросается в неизведанное, ходит туда, куда я в детстве боялась. А когда падает, встает и пробует снова или просто идет дальше.

Я думала назвать дочь Мирой. Но у художницы и так была жизнь, полная музыки, живописи, любви, игры, непослушания, смеха, маленьких и больших побед. А у Индиры, жены Бальбира, ее не было. И мне хотелось подарить ей жизнь, которой она не имела и иметь не могла. Поэтому я назвала дочь в честь старой подруги. Я не видела Индиру после того, как она уволилась из «Вадиа», но когда смотрю на дочь – смелую, дерзкую и целеустремленную – представляю, как подруга ей улыбается.

До путешествия по Европе я и не представляла, на какой риск пошла моя мама. Бросила семью ради человека, которого отчаянно полюбила. Сделала ставку, а когда он не смог сдержать обещаний, все равно не жалела о том, как поступила. Я так и не простила отца, но все еще пытаюсь.

Мы дважды ездили к Алистеру и Люси в Англию. Обмениваемся письмами, высылаем фотографии. Около пяти лет назад нас в Индии навещала семья Люси, мы свозили их в пещеры Аджанта, в Нью-Дели и Шимлу, места, где любила писать Мира. Индира на пару лет моложе дочери Люси Элли. Они переписываются и очень хотят увидеться, когда Индира с танцевальным коллективом окажется на гастролях в Лондоне.

Я очень рада, что Индира успела узнать своего дедушку Ральфа. (Я так и не привыкла так его называть, по-прежнему обращалась к нему «доктор», а Эдвард с Индирой надо мной потешались.) Он водил мою дочь в Висячие сады ловить светлячков, читал ей «Сказки Кришны», показывал фотографии и рассказывал о ее бабушке Деве. Индира общалась с Ральфом Стоддардом лишь в первые пять лет жизни, но я знала, что она, как и я, всегда будет его помнить.

Свет в зале начинает гаснуть, давая понять, что антракт окончен. Эдвард садится рядом со мной, кладет руку мне на колено и ласково улыбается.

Он стал намного счастливее с тех пор, как перестал работать в британском посольстве. Когда стало ясно, что британцы не спешат давать Индии свободу, он был очень разочарован и растерян. Мы с ним оба полуиндийцы-полуангличане. И Эдвард, как и я, считал, что принесет больше пользы, помогая индийцам восстанавливать опустошенную страну. В итоге он поступил на работу в организацию, которая занимается импортозамещением, продвигает индийские продукты взамен британских. Иногда, глядя на него в профиль, я вижу его отца и не могу удержаться от улыбки. Когда мне нужен совет в неоднозначном деле, я всегда мысленно разговариваю с Ральфом Стоддардом. И он заверяет меня, что я приняла верное решение.

Занавес поднимается, мы аплодируем, танцоры занимают места на сцене. Я вдруг понимаю, что композиция картины Миры «Принятие» тоже построена как сцена в театре – главный герой на авансцене, а второстепенные на задах. Она висит в нашей спальне.

Я поддерживаю связь с Павлом, другом Петры. Сейчас он декан исторического факультета Карлова университета. От него я узнала, что в 1942-м семью Хитциг отправили в лагерь Терезин. Мистер Хитциг до последнего верил, что бизнес с немцами позволит ему спасти свою семью. Просто не мог поверить, что кто-то может считать народ, нанимавший тысячи чехов на работу и внесший такой вклад в искусство, низшей расой. В Терезин отправили сто сорок тысяч евреев. Кто-то рассказал Павлу, что Петра там учила детей рисовать. Выпрашивала у охранников карандаши, бумагу, мел, картон и помогала детям изобразить счастливое возвращение домой, празднование по случаю своего дня рождения, небеса или волшебный сад. Только очень малая часть этих детей избежала газовых камер, но всем им Петра на короткое время смогла подарить воображаемый рай. Потом ее вместе с родными перевезли в Аушвиц. К своему удивлению, я часто о ней думаю. Она была хрупкая, но милая и отважная, когда нужно.

Через несколько месяцев после возвращения домой я послала открытку в галерею Жозефины Бенуа. За то недолгое время, что мы провели вместе, я поняла, что о своих подопечных художницах она печется больше, чем о деньгах. Открытка вернулась со штампом «адресат не обнаружен». И я решила, что они с сестрой успели вернуться на Мартинику до начала Второй мировой войны. Но четыре года назад, услышав по радио, что работы Миры Новак выставляются в Национальной галерее в Нью-Дели, я сразу поняла, что к этому приложила руку Джо. Я отвезла Индиру на выставку и рассказала ей о моей подруге-художнице. О том, как Мира верила в свое искусство, в Индию, в то, что, только повидав мир, мы научимся видеть себя. Индира сжала мою руку, а вернувшись домой, призналась нам с Эдвардом, что танцы – ее жизнь. История Миры помогла ей решиться. Я обняла дочь и пожелала ей удачи.

Через свои связи Эдвард выяснил, что Уитни с Паоло развелись во Флоренции. Она вышла за богатого американца, вдовца с двумя детьми, и наконец убедила отца оставить ей состояние. А Паоло, наверное, так и рисует для нуворишей копии полотен известных мастеров и спит с их женами.

Ночами я иногда смотрю на «Принятие» и думаю о своей подруге-художнице.

Смотрю и шепчу:

– Привет, Мира!