Во время написания этого письма к своей матери Роальд Даль работал в посольстве Великобритании в Вашингтоне одним из сотен тайных агентов на службе британской военной разведки, в задачу которых входила слежка за Соединенными Штатами. Первая книга Даля, «Гремлины», была опубликована годом раньше, но пройдет еще 17 лет, прежде чем «Джеймс и гигантский персик» завоюет ему место среди самых любимых и изобретательных детских писателей мира. Из многочисленных писем домой во время Второй Мировой войны становится ясно, впрочем, что свой талант он начал оттачивать загодя.

Роальд Даль – своей матери

8 февраля 1944 г.

Дорогая мама, я тут простудился – первая простуда за много месяцев, думаю, с самой прошлой весны. Но ее описывать смысла нет, поскольку к тому времени, как ты получишь это письмо, она уже пройдет – по крайней мере, я так надеюсь.

На прошлой неделе один мой друг в посольстве по имени Пол Рэнкин отправился в отпуск. Уезжая, он поручил мне заботу о своем огромном рыжем бульдоге, которого зовут Уинстон. Я не возражал; пес выглядел пристойно. Но Уинстон – не просто старый пес. Он туп, похотлив, сварлив, постоянно кряхтит, похрюкивает и пускает слюни. Пол сказал, что если брать его на ночь к себе в комнату, то больше ему ничего не надо; он, конечно, храпит, но храп его благозвучен и навевает сны. Итак, в первую ночь Уинстон спал в моей комнате. Он храпел, кряхтел и производил множество других громких звуков, так что поспать мне не удалось.

Утром я взял его с собой в посольство и усадил у себя в кабинете. Там он принялся непрерывно и с похвальным рвением портить воздух. Один раз пришелся на тот момент, когда я диктовал секретарше, и мне пришлось немедленно выставить его, чтобы она не подумала, будто это я. Но он настойчиво скребся в дверь, поэтому пришлось его снова впустить и открыть все окна. Весь остаток дня он методично и умиротворенно пердел, а я мерз под открытым окном. Однажды, вернувшись в кабинет, я застал его сидящим у меня на столе, среди бумаг с грифом «секретно» и алых папок с буквами G.R.[5], вытисненными золотом.

Тем вечером я был зван на ужин к кронпринцу Улафу[6] и его Марте в норвежском посольстве и оставил Уинстона в машине. Когда ужин закончился, я извинился и сказал, что должен пойти выгулять Уинстона и дать ему возможность вволю пописать. Они сказали: «Приводите его сюда». Я сказал: «Он пердит; кроме того, он нахал и лишен уважения к королевским особам». Они сказали: «Приводите его сюда». Я его привел, и в продолжение вечера он слонялся по залу, бросая непристойные взгляды в сторону кронпринцессы, и украдкой рыгал. Воздух испортил он, впрочем, всего однажды, и все подумали на норвежского посла. Посол был сконфужен.

Приехав домой, я запер его на кухне. Посреди ночи он вышиб дверь, предварительно сделав лужу на полу, помчался по лестнице на второй этаж и обильно и решительно опростался прямо на мой розовый коврик в ванной. В эту ночь я тоже не спал.

Следующий день в посольстве прошел так же, как и предыдущий. Вечером я ужинал с Карлушем и Марией Мартинш, бразильским послом и его женой, и взял пса с собой. Карлуш – известный ценитель еды и вина, но Уинстон, лежащий под столом, отбил у него способность чувствовать как букет вин, так и аромат блюд. Единственное, что он мог обонять – это вонь, которую непрестанно производила эта дрянная собака. После ужина Карлуш заметил: «Уинстон делает много плохого запаха, да?» Я сказал, что да, несомненно, потому что у пса запор. Следующим утром, в полном отчаянии, я отвез его в роскошный и очень дорогой приют и велел им заботиться о нем до приезда хозяина. Никогда не заводи бульдога.

Работы много, как всегда.

Всех очень люблю