В «ревущие двадцатые» Клара Боу была одной из самых ярких звезд немого кино – ее стремительное восхождение к вершине славы после тяжелого детства наяву воплотило поговорку «из грязи в князи». Но десять лет на экране и зарождающийся культ голливудских знаменитостей сделали свое дело, и нервное истощение заставило ее уйти из кинематографа. Опасаясь срыва, в 1931 году Боу со своим будущим мужем Рексом Беллом и датским догом Дюком перебралась на обширное ранчо в пустыне Мохаве, подальше от Голливуда. Прошло немного времени, и в семье появилось пополнение – Боу подобрала брошенного черно-белого спаниеля, пересекавшего как-то ее владения. Он получил имя Дьябло. Десятью годами позже, когда у него уже начались проблемы со здоровьем, она написала ему это письмо.

Клара Боу – Добби

1941 г.

Малыш Добби!

Слушай, что я говорю тебе, пока ты спишь, заправив одну лапку под щеку, а я смотрю на завитки твоей черной шерсти, липнущие к влажному лбу.

Я подкралась, подкралась к твоему месту. Всего минуту назад я сидела и читала, и меня накрыла горячая волна стыда. Я не смогла с ней справиться… и виновато пришла к твоей корзинке.

Вот о чем я думала, Добби… Я была с тобой груба. Я выругала тебя, потому что ты прыгнул грязными мокрыми лапами на мою любимую пижаму и испортил ее… и испачкал мои новые тапочки. Я шлепнула тебя, потому что ты стащил со стола скатерть и разбил пару кофейных чашек из набора. Я прикрикнула на тебя, потому что ты уволок на пол мою одежду.

И за завтраком я нашла, к чему придраться. Ты разбрасывал еду… ты глотал ее слишком торопливо… Я разозлилась, когда позвала тебя, а ты заигрался с Кингом и не обратил внимания.

И снова, и снова… к вечеру, когда я въезжала во двор, я увидела, что ты роешь яму на моей любимой клумбе – и вырыл уже порядочную. Если бы тебе пришлось вскапывать, покупать семена, сажать, тебе тоже было бы обидно… но все же – почему я так мелочна по поводу таких мелочей…

Помнишь, чуть позже, я сидела на крыльце, любуясь на восходящую луну, и ты подошел – мягко, робко, и в твоем взгляде была обида и испуг? Я повернулась к тебе нетерпеливо, предупреждая вторжение, и ты замешкался у двери. «Что тебе еще?» рявкнула я.

Ты посмотрел на меня грустно, потом повернулся, подбежал, прыгнул ко мне на колени и уткнулся холодным носом в мои руки – с такой любовью, какую только Господь, благой ко всем своим живым созданиям, мог заронить в твоем сердце, и которую никакое пренебрежение не способно избыть. И тут же исчез, пошлепал в мою комнату и забрался на ночь в корзинку.

Так вот, Добби, вскоре после этого книга выпала из моих рук, и меня одолел липкий, неотступный страх. Я вдруг увидела себя со стороны, во всем своем себялюбии, и ужаснулась.

Что я позволила привычке сотворить с собой? Привычке жаловаться, выискивать грехи, порицать. Все, чем я вознаграждала тебя за то, что ты был собой – маленьким псом. Я не то чтобы не любила тебя – я слишком многого от тебя требовала. А в твоей крохотной собачьей сущности было так много добра и красоты. Добби, ты не заслужил от меня такого обращения. Твое маленькое сердце – больше, чем закат над пустынными холмами. Ты доказал это, когда оно побудило тебя внезапно подбежать ко мне и поцеловать на ночь.

Все остальное сейчас неважно. Я пришла в темноте к твоей постели и встала перед ней на колени, задыхаясь от стыда. Это слабое раскаяние. Я знаю, что ты ничего не поймешь, но я обязана это сказать. Я обещаю, что с завтрашнего дня я буду тебе настоящим другом – и более терпеливым. Когда из меня станут рваться раздраженные слова, я прикушу язык и скажу – как будто выполняя ритуал – «Он всего лишь маленькая собачка».

Боюсь, я вообразила, что ты – небольшой человек. Сейчас, когда я смотрю на тебя, усталого, свернувшегося в своей корзинке, я вижу, что ты еще младенец.

Милый мой Добби, на коленях, покаянно я целую твои завитки на лбу – если бы не боялась тебя разбудить, то схватила бы сейчас и крепко прижала к груди.

Приходят слезы, боль в сердце и раскаяние, и любовь, глубже и богаче прежней – как та, с которой ты пришел поцеловать меня на крыльце!