Преподаватель ботаники Евгений Яблоков родился в 1887 году в Рязани в семье чиновника, учился в Санкт-Петербурге и в Лионе (Франция), окончил Московский университет. В 1921-м женился на медсестре – девушке, которую знал с детства. Через два года родилась дочь, еще через два – сын. Вскоре Евгений занял должность доцента в педагогическом институте. На январь 1938 года у него была назначена защита кандидатской диссертации. Однако ночью 10 января его арестовали. Сыну Яблокова Юрию позже удалось познакомиться с «делом» отца. «Из обвинительного заключения, – пишет он, – следует, что отец якобы участник к. р. организации (ст. 58–10, 58–11), в чем уличен показаниями других обвиняемых… Виновным себя не признал». Осужденный на восемь лет, он умер от недоедания и болезней в марте 1944 года.
Евгений Яблоков – жене и детям
20 мая 1939 г., 27–28 апреля 1940 г.
Лагерь в Архангельской области
20 мая 1939 года
Письмо жене и детям
Мне хочется, чтобы ты, вы представили себе место моего пребывания с точки зрения его устройства; кругом (вернее «квадратом» – так вырублено) – лес, лес из елей и осин, правда с добавкой берез и сосен; ели не очень старые; а осины – очень толстые, высокие; сосенки – длинные и «худые»… В лесу сыро, много брусники, черники по мху и, говорят, масса малины… Очень много деревьев, их стволов, на земле – покрытых мхом, погибших естественной смертью; есть две-три прямых просеки: одна к шоссе «на перевалку», т. е. к дороге, по которой идут автомобили из Няндомы в Каргополь; другая к деревне и озеру… Перевалка – это пункт перегрузки транспортируемого (вещей и людей) – с автомобилей на повозки с конной тягой; от Няндомы до перевалки, кажется, 24 км; от перевалки до участка – 4 км. Участок расположен в том квадрате лесной вырубки, которая помимо «Зоны» с постройками для заключенных в ней и постройками вне ее для вольных и администрации, включает и сель-хоз участок – т. е. ряд хоз. сооружений: теплицу, парники, овощехранилище, 3 конюшни, ветеринарную лечебницу, кузницу, коровник, свинарник и площадь, подготавливаемую под огород. В лагерях есть так называемая лагерная интеллигенция; это – работающие в конторе, нарядчики, в культ-воспит части, заведующие хоз. учреждениями, медработники и т. д. Они чище одеты, одеваются в «свое»; их жизнь идет легче; основная же масса з/к работает «в производстве» (лесоповал, лесосплав; с. х. работы…), грязнит чаще казенную одежду и целый день бывает на работе. И я познал жизнь рабочего физ труда: 12 час. на производстве; еда до и после работы; отяжелевшись от того и другого страшно хочешь спать; вот и все: т. е. – мускулы, еда и сон; физическая жизнь… потому что если вычесть из 12 часов время на сбор на работу и приход с нее, сбор и процедуру еды, мытья посуды, свой утр и вечерний «туалет», заботу о сушке обуви, на баню, ларек и т. п., то остается так мало времени, что трата его просто на лежание и слушание разговоров или газеты – уже приводит к дефициту для сна; читать, писать, даже дремать – почти некогда из-за утомления. Кроме того, в лагере, и на нашем участке, есть женское население. Во-первых, «мамки»; так здесь зовут молодых женщин, имеющих детей, начиная от грудных младенцев, характерный плач-крик которых слышишь, проходя мимо барака «мамок»; во вторых, есть «дамы» – т. е. женщины, одевающиеся как в городе, в меховые шубы, часто дорогие, и вообще имеющие хорошие костюмы. Кто они в прошлом, я не знаю; знаю, что есть бухгалтера, преподавательницы и т. п. Таким образом, население пункта «около 1 тыс. человек» очень пестро по составу, по работе, по внешности и отчасти производит странное «интеллигентское» впечатление, особенно на «концертах» и т. п. вечерах развлечений, да и просто в столовой! В колониях этого не было; там – одни рабочие, там много «бытовиков», здесь почти одни «политические»; там порядочно так называемых «урков» (т. е. угол. розыск = у-р = «урки»); то народ боевой, дерзкий, веселый, грубый, бранящийся, выпивающий, дерущийся, задающий тон всей жизни в быту колонии. Им действительно пристало «исправтруд» воспитание, т. к. они избегали работы на воле; но они и здесь ее, по возможности, избегают, т. к. наказания не боятся, а средства приобретают воровством, картежной игрой. Вот почему окраска быта здесь, в лагере, – совсем иная, чем в колониях; почему здесь жить легче, здесь много, д[олжно] б[ыть], хороших людей! Я знаю таких по своей бригаде – из колхозников и рабочих или мелких служащих.
Лагерь в Архангельской области Ночь 27–28 апреля 1940 года Письмо сыну
Мой милый сын, мой Юрий, поздравляю тебя с удачной поездкой – экскурсией! Признаюсь, из твоего описания ее мне, прежде всего, крайне понравилась ее организация. Прекрасный режим, ее план и разумное, хорошее для тебя отступление от них, когда понадобилось отпустить тебя во МХАТ. Как все хорошо. Спасибо тебе, что написал мне и в день отъезда на нее, и по возвращении. Но, надеюсь, этим не исчерпалось ее описание. Ты будешь о ней вспоминать в письмах ко мне, несмотря на то, что новые события жизни будут «лезть вперед»? Скажу, что мне интересно: что вы купили для кружка, зачем и как потом использовали? Какие мысли у тебя были в Планетарии? И, конечно, – в Третьяковке, в музее Изящных искусств? На «Синей птице»? Тебе не трудно все это описать, ведь вы теперь многое вспоминаете между собой. Ах, как мне интересно знать про вашу встречу. Сейчас на меня падают лучи взошедшего солнца; оно – выше занавески на окне; занавеска пестрая, как сарафан. Это есть только в нашей половине барака. Почти все спят – и удобно его описать, разглядывая.
Вот план комнаты… Окон мало, но свет с двух сторон. Чисто; на кроватях белье и одеяла байковые. Масштаб не позволяет изобразить, что на столах валяются шахматы со вчерашнего боя, стоят чайники с кипятком. А я уже напился чаю, с хлебом, с маслом, с килечками («юлькой», какую мне прислали вы, и я пробовал ее первый раз, очень хорошая камса-килька). Я хорошо провел ночь: правда, не спал, но пожил – писал вам письма… У нас много играют в шахматы, так как организовали турнир; участники – только из нашего барака; и то участвует 17 человек. Играю и я; средне, но в число десяти тех, которые будут участвовать в последнем туре, вероятно, попаду; о результате окончательном сообщу тебе через месяц. В шкафчике, что висит над моей койкой, стоит моя посуда, лежат книги, котелок, кружка, стакан, жестянка с сахаром, сушками, маслом… разросшееся «хозяйство» огромным кажется, начавшись с ничего…
Работаю я по-прежнему в конторе; но она переехала в другое здание на время. Стол короткой стороной стоит у окна; за столом – нас четверо: на окне ветки с зелеными листьями и сережками березы, устроил я. За окном снег и слякоть, а сегодня пурга, правда, из крупы, а не из снега, как и полагается в переходное время, осенью и весной. Перечитал два последних твоих письма сейчас еще раз, не в первый раз… и все интересно. Ты написал про Мышку, что у ней скоро будут котята… От дня (4. III), когда ты писал, до дня, когда придет к тебе это письмо, пройдет почти уже два месяца, и котята будут порядочные. Пожалуй, по обыкновению, Мышка будет переселять их с места на место; люди, то есть вы, будете тоже вмешиваться в это дело; а кто знает, что нужнее. Мышка действует не по своему уму, а по выработанному еще у ее предков инстинкту; м. б. очень верному и мудрому?
Я очень благодарю вас за присланные книжки, журналы «Наука и жизнь», которые получил в последней посылке (от 30.III). Получил ее я числа 10-го, а книги позднее, после просмотра, числа 20-го. В них много замечательных статей. Что ты читаешь? И что кроме рассказов? Благодарю за все присланное. Лишь мясо покрылось зеленой плесенью, но было мной очищено и благополучно и с удовольствием съедено. Я уже знаю о твоей и Ирусиной покупках для меня – спасибо вам, милые мои… я предполагаю, что след. посылка придет или в конце мая или в начале июня. Ну, до свидания, мой милый, мой хороший. Я – твой Евгений папа.