Когда сын романиста и сценариста Джона Дьюэлла Суэйна поступил в Йельский университет в 1908 году и, переехав в Нью-Хейвен, штат Коннектикут, окунулся в студенческую жизнь, отец взялся за перо и дал сыну самые подробные напутствия о жизни в альма-матер; такая подробность неудивительна, ведь Джон Д. Суэйн сам был питомцем Йеля. Довольно скоро этот длинный свод отцовских наставлений получил известность в студенческой среде, а затем был напечатан в «Еженедельнике йельских питомцев» и снискал такую популярность у студентов и их родителей, что на него стали ссылаться при каждом удобном случае. К началу 1920-х копии письма Суэйна уже раздавались родителям первокурсников Йеля в виде брошюры.

Джон Д. Суэйн – сыну

1908 г.

Дорогой мой сын! Пишу тебе о некоторых вещах, сказать о которых хотел, когда мы последний раз гуляли вдвоем, накануне твоего отъезда в Йель. У меня было намерение высказать их тогда и, признаюсь даже, я беззастенчиво увлек тебя на тихую улицу, чтобы отрепетировать в уме свою версию наставлений лорда Честерфилда сыну; но почему-то никак не решался начать… Да и потом, я, пожалуй, смогу выразить эти мысли на письме яснее и свободнее, чем мог бы на словах.

Кажется, до тех пор я не сознавал, что старость моя не за горами.

Конечно, я понимал, что мои волосы доставляют твоей маме немало хлопот и что я безнадежно сроднился с пенсне за ежедневным чтением газеты и в опере; но я каким-то образом умудрялся не видеть связи между этими мелочами и бегом времени. Однако внезапное осознание того, что ты скоро станешь первокурсником в том самом колледже, который, как мне кажется, я закончил лишь вчера, «сковало благой порыв моей души»[8] и избавило тебя от моей родительской лекции.

Ведь стоит мне закрыть глаза, и я слышу гимн студенческого братства, как мы пели его в то прекрасное июньское утро; и вот же, не пройдет и недели, как ты сцепишься не на жизнь, а на смерть с противником на том же футбольном поле, на котором я с гордостью получил два фингала и, верю, засветил другим намного больше!

И еще кое-какая мелочь открыла мне глаза на правду о моих годах.

Сын мой, верный мой, добрый мальчик, настанет, возможно, когда-нибудь день, когда ты познаешь боль, необъяснимую боль, настигающую человека от осознания, что между ним и его сыном, и друзьями сына, возник невидимый, но непреодолимый барьер, воздвигнутый нечеловечьей силой; от ощущения, что, несмотря на возможность смутного уважения и даже любопытства с их стороны, ты на своей стороне отдал бы все – состояние, положение, влияние, честь – лишь бы оказаться с ними! И целый мир, неуклюже или изящно, преодолевает этот барьер; однако же обратно ходу нет!

Ты как будто был счастлив со мной: ты работал со мной, читал и курил со мной, даже играл в гольф; но легчайшая перемена в твоем отношении, азарт в твоих глазах при встрече со сверстниками причиняли мне острейшую боль; но, Бог свидетель, я говорю это без всякого упрека.

Я вспоминаю, что и сам когда-то видел такое выражение на лице отца и не понимал его.

Ибо тирания юности, сын мой, это такая тирания, какую еще никогда не удавалось и не удастся свергнуть. Ничто ее не одолеет, не пошатнет ее могущества.

Обычно я обыгрываю тебя в гольф, а случается, и в теннис; полагаю, вздумай мы бороться, я бы еще держался молодцом, по крайней мере сумел бы «сохранить лицо». Но это ничего не значит. Я – на своей стороне барьера, ты – на своей.

Кажется, и года не прошло с тех пор, как я, зажимая под мышкой продолговатый мяч, мчался через поле под дружеские вопли боевых товарищей; и пусть нашей игре недоставало механической слаженности армейского строя, с которым ты уже успел познакомиться, это все равно была хорошая игра, и мы были хорошие ребята – все по правильную сторону барьера!

Но наберись терпения, если я иногда отвлекаюсь, оглядываясь через этот неминуемый залив на прекрасный край, раскинувшийся по ту сторону, – на картину, озаренную твоим студенчеством.

Мне бы не хотелось, чтобы ты считал, будто я предаюсь унынию или меланхолии. Жизнь была добра ко мне – всякий возраст имеет свои преимущества для того, кто готов искать их и использовать с умом. И нет ничего более нелепого и несуразного, нежели человек, хватающийся за удовольствия возраста, к которому более не принадлежит, не замечая преимуществ, предлагаемых жизнью.

И все же организм слабеет с годами, и разум неизбежно обращается к минувшим временам, пока человек фактически не достигает той фазы, что мы неспроста называем «вторым детством», да избавят меня Небеса от нее!

Я все еще могу оценить блеск голубых глаз и не останусь равнодушен к хорошенькому плечику; однако я искренне убеждаю себя, что мой интерес носит безличный, чисто эстетический характер…

Есть отцы, говорящие сыновьям, когда те впервые покидают отчий дом: «Сторонись вина и женщин!» Я не из их числа.

Если, живя дома, ты не усвоил, как я надеюсь, добродетелей скромной, чистой жизни, тогда любые мои слова будут тщетны, и тебе придется учиться, как многим другим, на горьком личном опыте.

Что касается женщин, я их никогда не избегал; я их искал, начиная с той поры, когда краснощеким школьником ходил хвостом за одной краснощекой девчушкой – тому уж много лет она покоится на маленьком деревенском погосте, как и многие из тех, с кем я играл и дрался в те далекие годы.

В этом великом вопросе мне тебе нечего советовать; такую этику в письме не преподашь. Если и есть у меня свои сожаления, они не для твоих ушей и ни для чьих. И если об иной из женщин, которых я знал, я не могу сказать, что изменил ее жизнь к лучшему, я могу сказать, что ни одной из них не погубил!

Прошу тебя руководствоваться хотя бы этим, а также своим сердцем; тогда, годы спустя, когда и ты преодолеешь этот барьер, на цветочные поляны твоей юности не лягут тени.

В колледже ты, вероятно, будешь играть в карты; почти все играют – я играл. Страсть к азартным играм в человеке одна из древнейших. При должной осмотрительности она, даже если не приносит пользы, относительно безвредна. Это лучшее, что я, как и всякий честный человек, могу сказать о ней. Я буду счастлив, если ты обойдешь стороной азартные игры, но не прошу об этом. Допуская, что ты все же будешь играть, я не стану оскорблять тебя, а равно и себя, увещевая быть честным игроком – предполагать, что ты способен жульничать в картах, значит предполагать невозможное. Ты не смог бы пойти на такое, не лишившись раз и навсегда права переступать порог родного дома. Впрочем, некоторые небрежность и нечистоплотность, имевшие место в мои времена, хоть и сродни жульничеству в глазах порядочного человека, не всегда влекут за собой расплату.

Играть с теми, кто, как тебе известно, не может позволить себе проиграть и кто должен либо жульничать, либо влезать в долги; играть на пари, желая потешить свое тщеславие; то есть когда ты не можешь сказать, откуда достанешь деньги, чтобы заплатить по счету, если проиграешь, – это значит полагаться на удачу шулера, чего джентльмен никогда не позволит себе в отношении других игроков.

Нет никакого героизма в том, чтобы с отчаянным видом бросать кости; ты рискуешь не более, чем деньгами других игроков. От этой практики настоятельно прошу тебя воздержаться.

Что касается религиозного самоопределения, я тебя ни о чем просить не стану. Твоя мама в этом отношении могла бы потребовать большего – вымолить большего; я не могу. Я прошу лишь одного: чтобы ты честно и серьезно отнесся к тому обстоятельству, что мы существуем на этой планете лишь миг по сравнению с Вечностью; и что каждому человеку надлежит добросовестно искать ответа на великий вопрос: Зачем я здесь? Чтобы потом, когда ответ будет найден, строить свою жизнь в согласии с ним, не жалея сил. Если же ты хорошенько продвинешься на этом пути и сумеешь соблюсти один из великих догматов христианской традиции, твоя мама будет несказанно счастлива, да и я не меньше; но такую задачу не решить одним лишь желанием угодить родителям.

Напоследок скажу, пока ты в колледже, участвуй в его жизни, во всех здоровых начинаниях.

Я не прошу об академических званиях, если твои природные наклонности не будут направлять тебя к ним; или о спортивных достижениях, если твоя физическая сноровка не обнаружит инстинктивного превосходства.

Ты, надо полагать, вступишь в то же братство, что и я, и, надеюсь, в те же кружки; тогда ты, вероятно, узнаешь, что твой отец не всегда был исполненным достоинства, брадатым мужем в пенсне и двубортном пальто и, пребывая по ту сторону барьера, он куролесил будь здоров, что нынче, в пору зрелости, не внушает гордости. И все же, доведись ему прожить жизнь заново, он бы куролесил точно так же, если не хуже.

Наконец, если вступишь в какие-то спортивные команды, не отступай перед трудностями. В этом весь секрет успеха. Никогда не отступай!

Мне хочется верить, что отступать перед трудностями не входит в число отличительных черт нашей семьи, и в нашем колледже этого не терпят.

Если не сумеешь выиграть стипендию, продержись до конца экзаменов.

Если не сумеешь выиграть гонку, хотя бы приди к финишу – хоть где-то.

Если лодка твоя не будет первой, налегай, по крайней мере, на весла, даже если глаза стекленеют и с каждым рывком сглатываешь кровь.

Если не сможешь одолеть свои пять ярдов в футболе, держись вдоль линии – ни шагу назад, – если не будешь видеть или слышать, продвигайся на ощупь! Не отступай! Если забудешь все, что я тут наговорил, запомни только эти два слова и пронеси их через всю свою жизнь, и тогда, ждет ли тебя успех или неудача, я буду думать с гордостью и теплотой, что ты мой сын.

Так что, от лица домашнего очага, бывай, и Бог тебе в помощь!