Поэт Джон Джей Чапман, родившийся в Нью-Йорке в 1862 году, в двадцать пять лет наказал тростью астронома Персиваля Лоуэлла за то, что тот нанес оскорбление его подруге и будущей жене, Минне Тимминс. Однако, выяснилось, что Лоуэлл был в действительности ни при чем, и тогда Чапман наказал себя, сунув левую руку в огонь, в результате чего кисть пришлось ампутировать. Тимминс, в свою очередь, не покинула Чапмана после столь варварского поступка и через год стала его женой. Нижеследующее письмо он написал ей в 1892 году – это одно из многих писем, которыми они обменивались, пока она не умерла при родах в 1898 году.

Джон Джей Чапман – Минне Тимминс

21 сентября 1892 года

Литтлтон, Колорадо, 21-е сентября 1892 года

Я запечатал каждое из этих писем, думая при этом – и затем волна счастья захлестнула меня – вспоминая тебя – только тебя, моя Минна – и радость жизни. Где была ты, от начала мира? Но теперь ты здесь, при мне в каждом пространстве, комнате, солнечном свете, с твоим сердцем и руками и светом твоей души – и могучим пылом твоего присутствия. Это была не глухая пустыня в Колорадо. Это не пустая трата времени, ибо ты здесь и много жизней упаковано в одну жизнь, и зеленые побеги выстреливают из сердца растения, расцветая в ночи, и много старых вещей обрели бессмертие и потерянные вещи вернулись, стучась изнутри, до начала времени был зачат я в утробе, и ты была там. А что скажем мы о боли! она была ложной – а разрыв, он был необходим. Это было разрушение плотин, которых не следовало ставить – но раз их поставили, их надо было смести, чтобы воды могли течь совместно.

Это ведь любовное письмо, не так ли? Как давно я писал тебе любовное письмо, любовь моя, моя Минна? Потаенный ли это родник, что выходит, бурля, заливая бордюр и парапетный камень, омывая мои стопы и колени и всего меня? Как сладки воды мира – пусть нам суждено умереть, мы их пили. Пусть нам суждено согрешить – или расстаться – пусть нам суждено проиграть или отступиться – мы вкусили счастия – нас должно занести в книгу блаженных. Мы брали то, что может дать жизнь, мы ели от древа познания, мы познали – мы стали тайной вселенной.

Любовь – это рука или стопа – это картина или поэма или очаг – это договор или дозволение или орлы что сходятся в облаках – Нет, нет, нет, нет. Это свет и жар и рука и стопа и эго. Если я возьму крылья утра и пребуду в отдаленнейших морских пределах, там бысть и ты – Он сошел во Ад и на третий день воскрес – и там бысть и ты – в вожделении или делах – в спотыкливых и сухих местах, в болезни и здравии – и притом во всяческой болезни – какая разница, что еще есть в мире – если только ты в нем есть в каждой его части? Я не нахожу в нем ни единого угла где бы не было тебя – мои глаза его бы проглядели. Он пуст – я видел все, что в нем есть и это ничто, а над сущим твои крылья.

Не живем ли мы вместе уже три года – сближаясь каждодневно – сливаясь вплоть до самого сока бытия, что течет и циркулирует меж нами – до того, что я знаю, едва напишу это – твои мысли – до того, что я знаю, едва чувство, надежда, мысль, возникает во мне – что они твои? К чему агония тех старых заявлений и потуг, приходящая с прилежным, нервическим, неуклонным устремлением взора на резец гравера, будто награду определяет прямота проведенной линии, те горы бумаг и ночи страстного сочинительства – в самом ли деле они так хорошо служили достижению цели – или то было безмолвное причащение – причащение ночи – даже после мелочных или склочных дней, что сплотило нас воедино? Это не важно, любовь, что это было. Я так вкладываю твою душу в мое тело, что говорю к тебе не затем, чтобы донести смысл. Я пишу из чистой радости и счастия. С каким прилежанием сопоставляли мы за прошедшие годы один факт с другим и рассуждение супротив рассуждения – как если бы мы играли на нашу жизнь в домино. Как хмурен я был – увлекая тебя вниз, часто гвоздя ничтожными гвоздями взрезая и препарируя, вешая ярлыки, распиная по мелочам – а над нами была наша великая любовь, возрастая, расширяясь – я удивляюсь, что мы не сияем – или говорим каждым жестом и интонацией, передавая сообщения из вечности – как сивилла Микеланджело. Удивляюсь, что люди не оглядываются на нас на улице, словно они увидели ангела.

‘Я ВКЛАДЫВАЮ ТВОЮ ДУШУ В МОЕ ТЕЛО ’.

Tuo Giovanni[15].