В 1861 году, в преддверии Гражданской войны в США, тридцатидвухлетний адвокат Салливан Баллу оставил жену, с которой прожил пять лет, и двоих сыновей и вступил в армию Федерации в звании майора. 14 июля того же года, предчувствуя кровавые времена, он написал жене прекрасное письмо, приводимое ниже, в котором красочно описывал трудности, выпавшие на его долю, и выражал любовь к своей семьи и стране. К сожалению, он так и не успел отправить это письмо и погиб через две недели в Первом сражении на реке Булл-Ран[13] – первом серьезном столкновении в Гражданской войне, продлившейся четыре года и унесшей жизни порядка 750 000 человек, – вместе с девяносто тремя своими солдатами. Это письмо потом нашли среди его вещей и доставили его вдове. Его копия хранится сейчас в Президентской библиотеке Авраама Линкольна.

Сара, которой было двадцать четыре года, когда умер Салливан, больше так и не вышла замуж. Она прожила восемьдесят лет и была похоронена рядом с мужем в Провиденсе, штат Род-Айленд.

Салливан Баллу – Саре Баллу

14 июля 1861 года

Штаб-квартира Кэмп-Кларк Вашингтон, О. К. 14 июля 1861 года

Дражайшая моя Жена

Все весьма явно указывает, что мы двинемся в путь в ближайшие дни, если не завтра, и буде мне не выдастся возможность написать тебе в скорости, я склоняюсь к тому, чтобы написать тебе несколько строк, которые смогут предстать пред твои очи, когда меня не будет боле. Наш переход может занять по времени несколько дней и быть весьма вольготным. А может и привесть к жестокой схватке и моей смерти. «Не Моя воля, но Твоя да будет»[14], если тому быть, что я паду на поле брани, за мою Страну, я готов. У меня нет на сей счет дурных предчувствий или нехватки уверенности в нашем Деле, в каковое я вовлечен, и храбрость моя неколебима. Я знаю, как Американская Цивилизация полагается на Правительство, и как велик наш долг пред теми, кто раньше нас прошел чрез кровь и бедствия Революции; я намерен, изрядно намерен презреть все мои радости в этой жизни дабы поддержать это Правительство и возместить тот долг.

Но, дражайшая моя жена, когда я понимаю, что, презревая мои радости, я также презреваю почти все твои, – и замещаю их в этой жизни заботой и скорбями, когда после многих моих лет глодания горького плода сиротства, я принужден кормить им и ничем иным дорогих моих малых детей, мне видится бессилье и бесчестье в том, что знамя замысла реет на ветру тихо и гордо, тогда как под ним моя безмерная любовь к тебе, дорогая моя жена, и к детям должна бороться в жестокой, однако же бесплодной схватке с моей любовью к Стране.

Не могу тебе выразить мои чувства этой тихой летней ночью, когда окрест меня спят две тысячи человек, для многих из которых этот сон может стать последним перед смертным сном. И я, сознавая, что Смерть крадется за мной со своим неумолимым клинком, веду общение с Богом, моей Страной и тобой. Я часто обыскиваю свою душу с усердием и тщанием на предмет неверного мотива, грозящего несчастием всему, что любо мне, и не могу сыскать такого. Меня призвала чистая любовь к моей Стране и к принципам, кои я проповедовал перед народом, также и долг чести, каковой я люблю более, нежели страшуся смерти, и я повиновался.

Сара, любовь моя к тебе бессмертна, она словно связывает меня Могучими Тросами, разорвать кои в силах одно лишь Всемогущество. И однако же любовь к Стране налетает на меня, точно сильный ветер, и неодолимо влечет меня цепями на поле брани, и воспоминания обо всех благословенных моментах, что я испытал с тобой, скучиваются надо мной, и меня переполняет благодарность Богу и тебе за то, что я так долго вкушал их. И как же трудно мне отринуть их; и сжечь дотла надежды на грядущие годы, когда, даст Бог, мы будем любить и любить друг друга, глядя, как наши мальчики возрастают и достойно мужают подле нас. Я знаю, что порой оспариваю Божье Провидение, но что-то шепчет мне (может, то веет молитовка моего Эдгара), что я вернусь к моим любимым невредимым. Если же нет, никогда не забывай, дорогая моя Сара, как сильно я любил тебя, и что последний мой выдох на поле брани прошептал твое имя.

Прости мне многие проступки и многие боли, что я причинил тебе. Каким бездумным, каким сумасбродом я иногда бывал! С какой радостию омыл бы я слезами каждое пятнышко на твоем счастии и боролся бы со всеми несправедливостями мира сего, дабы защитить тебя и детей моих от невзгод, но я не могу, я вынужден смотреть на тебя из духовного мира, рея подле тебя, пока твой славный кораблик одолевает грозные бури – и ждать с покорностью, когда-то мы свидимся вновь, дабы более не расставаться.

Но – Ох, Сара! если мертвые могут воротиться на эту землю и парить незримо подле тех, кого они любят, я всегда пребуду с тобой, в самый светлый твой день и самую темную ночь, в твоих счастливейших событиях и мрачнейших часах, всегда, всегда, и когда ветерок овеет щеки твои, то будет мое дыхание, а когда прохладное дуновение огладит трепещущие жилки на твоих висках, то будет осенять тебя мой дух. Сара, не оплакивай меня как мертвого, думая, что меня уж нет в живых, жди меня, ибо мы встретимся вновь.

Что до моих малых мальчиков, они вырастут подобно мне и так и не узнают отцовской любви и заботы.

Уилли слишком мал, чтобы долго меня помнить, но мой голубоглазый Эдгар сохранит мои забавы средь самых смутных воспоминаний своего детства.

Сара, моя уверенность в твоей материнской заботе и воспитании их характеров беспредельна. Скажи двум моим Матерям, что я призываю на них Божие благословение.

Ох! Сара, тогда я жду тебя, приди же ко мне и приведи зде моих детей.

Салливан