Время уже перевалило за полночь, а Камерон все еще не мог уснуть. Он сидел в запертой спальне на краю кровати и попивал из бутылки бурбон «Джим Бим». Каждые несколько минут он вставал, нервно подходил к двери и прикладывал к ней ухо, прислушивался.

Что-то было там – снаружи.

Что-то крупное.

Что-то скользкое.

Он его пока не видел, но слышал – оно производило какие-то влажные, хлюпающие звуки, двигалось по коридору и не давало ему уснуть. Он понятия не имел, что это такое, но мог себе представить, как оно прогрызает дверь его спальни, подкрадывается к нему и убивает его в кровати, убивает мучительным и неестественным способом.

Камерон бочком подошел к закрытому окну, развел занавески настолько, чтобы можно было видеть сквозь стекло двор внизу. Коптильня все еще оставалась заперта – да и все равно то, что в ней лежало, было мертво, – но он все же не сомневался, что оно, чем бы оно ни было, стало источником ужаса вокруг. Источником всего, что происходило после новогодней вечеринки, и когда придет утро и взойдет солнце, он собирался выйти во двор, поджечь это иссеченное пулями тело и положить конец всему этому. Его не волновало, что скажут другие, это было его ранчо и его решение. Пошли они в жопу – все эти суеверные недоумки, что обитают поблизости. Происходящее не было одной из церковных сказок, оно было реальностью, а его задача состояла в том, чтобы прекратить этот кошмар, прежде чем он превратится во что-нибудь похуже.

Он заметил движение краем глаза и прижался спиной к стене в стороне от окна, боясь, что его увидят. Откуда-то изнутри донесся звук, который вполне мог быть женским криком. Он становился все громче и выше, словно собирался перейти в вопль, но потом понизился до смеха, а еще немного спустя стал ужасающим захлебывающимся гоготом. Он дождался, когда этот звук смолкнет совсем, и поспешил в середину комнаты и назад к кровати, чтобы допить остатки бурбона и, выпустив бутылку из руки, позволить ей упасть на пол.

Несмотря на железную руку Хорхе, несколько рабочих Камерона убежали, вероятно назад в Мексику, и даже часть тех работяг, что перебрались к нему от других ранчеро, передумали и тоже исчезли. На его ранчо теперь явно не хватало рабочих рук, и если бы половина его стада не сдохла, то ухаживать за скотом было бы некому. Дела обстояли так, что Камерон даже не знал, какой объем работ выполняют оставшиеся. Хорхе, казалось, поручал им другие работы, в основном связанные с коптильней, и Камерон знал причину этого.

Существо в коптильне заправляло всем.

Хотя и было мертво.

И если он не остановит его сейчас… то никто не знает, что может случиться.

Почему, черт побери, он вообще решил засунуть тело в коптильню? О чем он думал? Может быть, вообще ни о чем. Может быть, за него думал этот монстр. Потому что все его первоначальные задумки обернулись пшиком. Камерон хотел спрятать тело, чтобы никто ничего не узнал, но на его вечеринке присутствовала половина города, а те, кого не было, вскоре узнали об этом от тех, кто был. Он хотел каким-то образом обуздать ту энергию, которую ощущал в этом ужасно враждебном теле, но он понятия не имел, как это сделать, и почти сразу же обнаружил, что существо в коптильне взяло над ним верх, а не наоборот.

Так что же не позволило ему покончить со всем этим раньше?

Он не был уверен. Но его жизнь и хозяйство после новогодней вечеринки превратились в настоящий кошмар, и если Камерон хочет, чтобы у него оставался шанс вернуть свою жизнь в прежнее русло, то он должен принять меры сейчас, а не когда делать это будет слишком поздно.

Из коридора донесся хлюпающий звук.

Если только уже не поздно.

Где-то на ранчо прозвучал чей-то крик. Он, казалось, доносился откуда-то издалека – не из сарая, не из загона, не из бараков, а с какого-то места за пределами ранчо, на открытом пастбище. Крик прозвучал только раз, а потом наступила тишина, и Камерон подумал, что кто-то из работяг попытался бежать и был остановлен… Чем? Умелым мачете Хорхе? Страшно изуродованной коровой с безумными красными глазами и вампирскими клыками? Все, о чем он думал, уже не казалось ему невозможным.

В конечном счете он отключился. Некоторое время он держался и не знал, в какой момент сон все же сморил его, но проснулся он в своей кровати, когда солнце уже встало. Голова у него болела, а во рту был такой вкус, будто туда помочилась игуана, но его страх прошел, и он, отперев дверь, прошел по коридору к лестнице. Камерон не исключал, что увидит слизь на полу, влагу на стенах и потолке, но в коридоре не было никаких изменений, и он, перепрыгивая через две ступеньки, поспешил на кухню, собираясь взять там спички, а потом из гаража – бензин. Он хотел поджечь коптильню вместе с демоном внутри, пока во дворе никого нет и его некому остановить, и тогда кошмар наконец кончится.

Он схватил коробок спичек с холодильника и вышел из дома.

Его люди, видимо, все они – или все оставшиеся – стояли, словно во всеамериканской шеренге «возьмемся за руки, друзья», блокируя двери коптильни, словно они заранее знали, что у него на уме, и были полны решимости его остановить. Работяги внимательно смотрели, как он спускается по ступеням из дома, идет по двору. Хорхе стоял в середине шеренги, с особым интересом наблюдая за его приближением.

Справа от шеренги и в одиночестве на краю подъездной дорожки стоял неопрятного вида человек, держа в руке ниточки с едва надутыми воздушными шариками. Человек с шариками насвистывал мелодию, одновременно жутковатую и знакомую, и Камерон не сразу понял, почему эта мелодия знакома ему – то же самое насвистывал кот в офисе ветеринара.

Опираясь на остатки мужества, Камерон проигнорировал их всех и целеустремленно прошел к гаражу, распахнул дверь, вошел внутрь, взял канистру, заполненную до середины. Его люди явно управлялись мертвым существом в коптильне – да и сам он чувствовал слабую дрожь беспокойства, из чего сделал вывод, что должен действовать быстро, пока еще не утратил решимости, – и его план состоял в том, чтобы либо обойти шеренгу, либо прорваться через нее, облить коптильню бензином и бросить в них горящую спичку. Если кто-то из них попытается погасить огонь, он их остановит. Как угодно. Его цель состояла в том, чтобы сжечь постройку и тело внутри нее во что бы то ни стало.

С канистрой в руке он вышел из гаража…

И увидел, что шеренга рабочих стоит у него на пути. Впереди стоял Хорхе, он-то и показал на канистру.

– Это для чего?

– Ты это прекрасно знаешь, – сказал Камерон и попытался пройти мимо него.

Хорхе встал на его пути.

– Нет, сэр. Вы нельзя.

– Это мой дом, черт побери, и я делаю с ним что хочу! Не вам, cholos[53], решать, что здесь происходит, это решаю я.

– Нет.

Камерон вспылил и ударил Хорхе в лицо. Бригадир не ответил ударом на удар, он только улыбнулся, на его губах через сжатые зубы появилась кровь. Зрелище было одновременно отвратительное и пугающее.

Справа за спинами шеренги насвистывал безумную мелодию человек с шариками.

– Я должен это сделать, – сказал Камерон, и даже для него самого его слова прозвучали резко.

– Нет, сэр, – тихо повторил Хорхе. – Вы нельзя.

Камерон оттолкнул в сторону бригадира и вдруг понял, что его держат за руки двое незнакомых ему рабочих. Чьи они – Джо? Джека? Остальные разделились, образовали скобки по обе стороны от него. Хорхе выхватил у него из правой руки канистру. А кто-то другой выхватил коробок спичек.

На земле за Хорхе лежало тело, и когда Хорхе отошел в сторону, Камерон увидел, что это Рудольфо – парнишка, только теперь он был мертв и лежал на земле. Его кожа имела странный янтарный оттенок, и хотя на ней виднелись царапины и порезы, крови нигде не было.