Войну «продули», и мамы повезли меня и Шурку обратно во Владивосток. Из-за войны что-то случилось с Китайской железной дорогой, и папа остался без работы. Правда, революция кого-то научила, и папе дали «заштатные» деньги. Он решил пустить их в «дело». Сказал:

— Вхожу в пай к рыбакам.

Был отвесный, скалистый обрыв, узкая полоска песка под ним. Волны и кивающие мачтами шаланды на них. На мачтах взвились и надулись паруса, и шаланды быстро заскользили от нас. Вскоре волны выросли и не шуметь, а реветь стали. Над скалами неслись черные тучи. А в бухте не было крейсеров, с которыми не страшно. «Россия» и «Громовой», рассказывали, в войну приносили из морей в бортах и трубах пробоины величиной с ворота. Куда ушли крейсеры теперь, я не знаю, и не приходил к нам больше наш земляк-волгарь.

А ветер свистел между домами и сопками. Неуютно нам было, зябко и жутко.

Прошли дни, буря улеглась и сменилась туманом. Он растаял под солнцем, и море засверкало. По этому сверканию приплыли черные шаланды.

Папа сказал:

— К черту. Деньги продуешь и дела не поправишь.

Деньги, оказалось, можно «продуть», как и войну.

А папа сказал еще:

— От земли мы пришли, к земле и вернемся.

Вскоре он сообщил нам, что земля у нас есть, и хорошая. Будет срок — и будет достаток.

Мама не стала ждать достатка от земли и стала работать. Она умела шить. Вот и зарабатывала. Папа не появлялся долго; мама и я тосковали. Наконец мама сказала:

— Съездим к нему.

Мы поехали на станцию Кипарисово. Папа и обрадовался, и смутился.

— Вот наша земля, но на инвентарь, на лошадь мне не хватило. И дом пока не на что поставить.

Но он тотчас ободрился:

— Вошел в пай с китайцами. С ними и живу в одной фанзе. Зайдем?

А куда нам было деваться? В темной фанзе были каны. Такой лежак во все помещение. Дымоход от печурки шел под канами и грел их. Они были застелены цыновками. По-моему, было уютно, но маме все это не понравилось. Она сказала:

— Ладно, Филипп. Я не из тех, чтобы пропасть без тебя.

Папу беспокоило другое:

— Где вас хоть на время устроить?.. Есть тут неподалеку хорошая семья. Пойдем к ним.

Он посадил меня к себе на плечо. Очень мне было хорошо так ехать! Сижу высоко над землей, держусь за крепкую папину голову, и видно все вокруг далеко. Синие сопки, зеленые леса, а по краям дороги небольшие поля картошки, капусты — кочаны огромные. Кукуруза, будто лес, высокая. На лесной опушке, на болотцах, в лесу пестрели цветы, иные величиной с блюдце или чашку. Вскоре я знала их названия: лилии, ирисы, пионы, кукушкины башмачки, ромашка, гвоздика, гелиотроп. Папа говорил:

— Таких разных, красивых, крупных цветов, как здесь, нигде не растет, — потом показал: — Вот и Желанный. Здесь живут Ланковские.

К нам вышла навстречу невысокая темноволосая женщина, с ней была девочка, моя ровесница. Тоже черненькая, большеглазая. Мы познакомились. Девочку звали Лия, женщину — Надежда Всеволодовна.

Папа познакомил нас:

— Надежда Всеволодовна, приютите моих на денек.

— С большой радостью.

Ланковские в основном жили во Владивостоке. А здесь была их дача — небольшой дом с большим двором.

Взрослые — мои папа с мамой, Надежда Всеволодовна, ее сыновья Всеволод и Толя (одному шестнадцать, другому семнадцать лет) — занялись разговорами. А Лия повела меня смотреть хутор. На лужайке паслась лошадь. Лия предложила:

— Покатаемся.

— А мы не упадем?

— Она смирная.

Лия подвела лошадь к садовой скамейке. С нее мы с великим трудом взгромоздились на теплую лошадиную спину. Лошадь терпеливо дождалась, когда мы усядемся, и, будто нас на ней не было, потихоньку переступая по лужайке, стала снова пощипывать траву. Погарцевав таким образом, мы кое-как съехали по круглому лошадиному боку на землю и отправились смотреть дальше. Близко была березовая роща, в версте от дома — речка Пучахеза. А совсем неподалеку от дома бежал ручей, такой прозрачный, что под быстрой водой виден был каждый камешек.

Через ручей была перекинута широкая доска. Лия пояснила:

— На ней мы стираем белье.

— А давай что-нибудь постираем?

Уж очень показалось заманчиво стирать белье в таком ручье, на такой доске. Лия сбегала в дом и принесла рубахи своих братьев. Мы их мылили, плясали на них босиком, споласкивали— вода так и рвала их из рук. Удивительно чистая получилась стирка. Развесили рубахи на кусты. Лия показала на огромное дерево:

— Грецкий орех. На него легко забираться. Заберемся?

Раньше я по деревьям не лазала и даже удивилась своим способностям, когда оказалась на самой макушке рядом с Лией. Я уже слыхала, что есть люди, боящиеся высоты. У нас с Лией такого страха не было. Мы даже нарочно стали качаться на ветках, при этом хохотали, повизгивали и пели, что придет в голову. С дерева хорошо виделись окружающая нас тайга и сопки. Через тайгу бежал хвост дыма, и слышался оттуда шум поезда. По небу плыли облака. Если смотреть на них долго, то они начинали походить на разных животных: облако-верблюд, облако-слон, облако-пудель. В кустарниках на равнине раздались выстрелы.

— Всеволод и Толя стреляют, — объяснила Лия, — будет вкусный ужин.

Когда мы пришли в дом, повар-китаец щипал фазанов.

Каких-то несколько часов, а мы так подружились с Лией, что плакать хотелось от предстоящей разлуки. Взрослые, похоже, тоже друг другу понравились.

— Мария Георгиевна, — говорила Надежда Всеволодовна, — вы — умница, вы управляетесь с десятичными дробями, начитаны, а зарабатываете шитьем. Я помогу вам найти дело по вашему образованию. Вот наш владивостокский адрес. Когда мы вернемся… — тут Надежда Всеволодовна посмотрела на меня и Лию. Не знаю, что было на наших лицах, но она улыбнулась и сказала как о решенном — Асенька пока останется с нами.

Мы закричали «ура» и пустились в пляс. Собравшаяся что-то возразить, мама лишь рукой махнула.

Здесь стоит объяснить, почему меня стали к тому времени называть Асей. В нашем городском дворе образовалось целое скопище тезок. Шурки, Сашки, Саньки… Вот кому-то и стукнуло выделить меня — Ася. Неправильно это: Ася — Анастасия, а не Александра. Но имя прижилось, и я стала Асей на всю жизнь.

В детстве пожить немного без мамы самостоятельной жизнью бывает даже интересно. Весь день у нас был в хлопотах. Мы усердно стирали все, что попадало под руку. Копались на огороде, катались на лошади, лазали по деревьям, собирали ягоды, грибы, орехи, приносили повару хворост для плиты. Повар был неторопливо трудолюбив. Картошку, морковку нарезал в виде звездочек, розеток, напевая вроде:

Ясно, песенка была не китайская. Наверное, Всеволод и Толя его ей научили.

Однажды, в поздний вечер, вокруг все притаилось. Лошадь, закрытая в крепкой конюшне, перестала хрумкать сено и переступать копытами. Охотничьи собаки в молчаливом ужасе полезли под кровать. Толя и Всеволод взялись за ружья. Погасили свет, и мы все прильнули к окнам. К дому из тумана вышли два тигра. Походили, понюхали, подергали хвостами, что-то проурчали, помурлыкали и царственно удалились. Собаки, виновато виляя хвостами и поскуливая, вылезли из убежища. Лошадь захрумкала, и мы поняли, что тревога миновала.

Живя у Ланковских, я постепенно узнала историю их семьи. Лиин папа — русский польского происхождения, он служил военным врачом. Говорили, что он революционер. Его арестовали. Друзья устроили ему побег из тюрьмы за границу. Он был в Японии, а потом обретался в Маниле, на Филиппинах.

Никто из окружающих точно никогда не говорил, за какую вину перед царем арестовывали доктора. Но теперь мне ясно одно — большевиком он не был.

Но это я поняла после. А тогда чем больше я узнавала о военном враче Ланковском, тем романтичнее виделась его фигура.

Надежда Всеволодовна имела великолепное музыкальное образование и преподавала во Владивостоке по классу скрипки. Ее сыновья были отличными рисовальщиками. Всеволод — в реалистическом рисунке. Толя рисовал шаржи и карикатуры. Я, увидев их работы, тоже попробовала рисовать. Братья удивились:

— Ася, а у тебя получается.

Мне подарили краски, кисти, мама купила мне учебник рисования Буше. И увлечение рисованием осталось у меня на всю жизнь.