Машурке тоже в лес захотелось, но отцу с ней там возиться было некогда, а брат Вася учился в четырехклассном училище.
— Жди, когда у Васи будут каникулы, — сказала мама.
Дождалась Машурка Васиных каникул. И вот Вася готовится ехать к отцу в лес. На утро будит бабушка Машурку чуть свет. Поставит ее на ноги, она — бух! поперек кровати. Бабушка — снова ее на ноги. Машурка — хлоп! на колени и головой под подушку. Бабушка знает: не добудись — реву будет…
— В лес, Машурка! Понимаешь? В лес!
Машурка встряхнулась — и кубарем в одной ночнушке на двор и в телегу. А Вася Сынка лишь из конюшни выводит.
— Неумытых в лес не везу! — грозит.
Машурка — к умывальнику. Умылась и только тогда проснулась по-настоящему, оделась, платочком повязалась, торбочку с завтраком — через плечо. И стала готова в дальний путь. Бабушка отворила ворота.
— С богом!
Пошагал Сынок. Околица близко, и еще солнце не показалось, Машурка кричит:
— До свидания, Сызрань!
Приближается мельница. Машурка ей:
— Здравствуй, мельница!
Из-за мельницы солнце поднимается.
— Здравствуй, солнце!
Тут привычные Машурке бахчи и огороды сменились полями.
— Вася, что это?
— Вот то — просо. А вон — хлеб. Озимые. Удались. Ишь, всколосились.
Из-за полей лес приближается. Темный и таинственный. Назывался лес Раменским. Машурка и с ним здоровается:
— Здравствуй, Рамень!
Вася посмеивается:
— Нешто он тебя слышит?
— Слышит. Я же его слышу.
Лес тихонько шумел. Въехали в зеленый сумрак. В нем всевозможные цветы выглядывают особенно ярко.
— Машурка, цветов нарвешь?
— Не. Я так посмотрю… А рвать… Им же больно. Пусть цветут.
И снова весело брату и радостно, что такая забавная, добрая у него сестренка. Останавливает он Сынка. Говорит Машурке:
— Пойди к родничку, напейся. Там ковшичек. Это я для тебя сделал.
Меж замшелых камней маленький омут. В него падает чистая, как слеза, вода, а на сучке висит берестяной ковшик. И зубам уже холодно, и жалко оторваться от родниковой воды!
И снова осторожно перекатываются колеса через корневища, что лезут поперек лесной дороги. А Вася показывает, рассказывает:
— Раменский лес, если вдоль, далеко тянется. Мы поперек едем. Потом будет Ляпгузов лес, за ним — Латышского поселка, там мы и приехали. Вон дом за деревьями виден. Лесник живет…
Тому дому Машурка «здравствуй» не кричала. Лесник обижал жену свою, Машуркину тетку.
Расступился лес, и открылась широкая поляна. На краю ее избушка на столбиках (завалинка на лето раскидана) и вроде на куриных ножках избушка. Под ней плуг, борона. На стенах косы, топоры и для непонятной надобности старая, ржавая сабля. Под навесом сеялка. К стене прислонены грабли, вилы, лопаты. Мамино и бабушкино царство — дом. Здесь — папино царство. Вася оценивающе оглядывает поле.
— И у нас озимые удались. И гречиха.
— И сена заготовили впрок, добавляет отец. — Провиант доставил?
— Есть провиант.
В семье бывшего солдата военные словечки в ходу. Распрягают Сынка, разгружают телегу. Тетка, что кухарит на участке, возится с чугунками у летней печки. Машурка в меру силенок таскает в избушку поклажу. И счастливо ей, что помогает она взрослым. После полдника отец садится на бревнышко, раскрывает журнал.
— Гляди-кось, Вася, какую сеялку придумали. «Ади-ал» называется. А вот молотилка. Изготовлена на заводе Рейс-сен-ца… Тьфу, прости господи, русскую иную фамилию не прочитаешь, а тут снова немец… Да. Не по карману нам.
Отложив журнал, Георгий Иванович примерился к работе.
— Вона на опушке два сухостойных. Их сегодня спилим, на дрова разваляем и пеньки выкорчуем. Такая нам будет диспозиция. А ты, Машурка, побегай. В доме-то небось ножонки застоялись, засиделись.
Отец и Вася, забрав пилу, топоры и веревку, двинулись к лесу. Машурка — впереди и вприпрыжку. С разгону пробежала меж деревьев и на малой поляне увидела шалашик, в нем на низких колышках сплетенный из лыка лежак, подстилка из сена прикрыта дерюжкой. Славно оказалось поваляться на такой постели! Потом Машурка шустро все обшарила и нашла под лежаком сумку. В ней тетрадка в кожаной обложке, ручка с пером и чернилка. Читать Машурка не умела, но кто и как в доме пишет, видела. Поняла, не папины это угловатые буквы, а Васины — округлые.
Вечером спросила брата:
— Это твой шалашик на маленькой полянке?
— Ишь, пострел! Везде успел.
На другой день Вася выбрал часок и сам провел сестренку в свой шалашик. Присели на лежак.
— Вася, а в тетрадке у тебя что?
— И это нашла? Вот я тебя…
Но не мог Вася сердиться на сестренку. Достал тетрадку.
— Я это надписал по названию полянки: «Поляна мечтаний».
— Кто ее так назвал, Вася?
— Я и назвал. А сюда написал… Ну… разное. И стихи любимые. Мне их наш учитель Александр Фотьич списать дал.
— Прочитай, Вась.
И Вася прочитал:
…Назови мне такую обитель,
Я такого угла не видал,
Где бы сеятель твой и хранитель,
Где бы русский мужик не стонал…
Вася читал, а Машурка потихоньку глотала слезы. И страшно ей было слышать эти стихи, и боялась вздохом отвлечь брата от тетрадки.
Когда Вася кончил читать, Машурка молчала долго. Потом несмело спросила:
— Вася, но мы-то хорошо живем?
— Мы — хорошо. Господа — еще лучше. А сколько людей живут совсем бедно!
Машурка кивнула молча. Видела она на своей улице многие и многие несчастные семьи. По-прежнему вращали огромное колесо-барабан повзрослевшие дети веревочника. А сам он, уже старик, выбегал и выбегал через калитку к средине улицы. Под седыми лохмами глаза были, как у той собаки, что гнали раз по улице камнями соседские мальчишки.
Филиппа Колесникова родители смогли послать в школу вместе с Васей. Но Вася в первый класс пошел восьми лет, а Филипп — двенадцати. Да. Очень трудная жизнь была вокруг Машурки.
Вася попросил:
— Ты, Машурка, никому не говори про мою тетрадку. Ладно?