Выступление начиналось в семь часов вечера, а до выхода из дома осталось целых четыре часа, в которые нужно было себя чем-то занять.

Оглядев помещение, Нина поняла, что очередная уборка ничем не хуже безделья. А потом можно будет и на гитаре поиграть. Это уж точно не будет лишним, практика нужна всегда. Квартира приобрела надлежащий вид уже через час. Работы-то и оказалось, что протереть пыль, да убрать некоторые вещи по своим местам. Зато чисто и свежо. И будто уютнее стало.

Достав гитару, Нина подкрутила колки. Струны постепенно приходили в негодность и с каждым разом провисали все больше, искажая и разрушая звук. Но для того, чтобы поменять их вовсе не хватало моральных сил. Самые лучшие струны в мире, была уверена девушка, лежали в одном из отсеков чехла для инструмента. А притронуться к ним — нет, ни за что! Вдруг порвутся или, что естественно, после долгого использования, начнут умирать так же, как и эти? Лучше уж память останется памятью. Вечной. Долгой. Не тронутой и не померкшей.

Заиграла, тут же вспоминая былые дни. В голову приходили две жизни: школьная, когда ей только-только удалось хоть немного освоить гитару и приноровиться к ней, и та, что цвела жаром еще несколько дней назад, но лишь для одного человека. Не смотря на то, что ни тех, ни других времен было уже не вернуть, мелодия не была грустной и тоскливой. Потери были, но почему-то сейчас они не вертелись в сознании, которое отдавало в музыку только самое яркое, тепло и запоминающиеся.

Девушка играла и не думала ни о чем. Полузабытые мелодии возникали в сознании прежде чем пальцы в очередной раз касались струн. Периодически Нина сбивалась на своих собственных песнях, сочиняемых на протяжении последних полутора лет. Свое она всегда запоминала с трудом, считая, что те чувства, которые она вкладывала в их сочинение, никогда уже не прозвучать повторно. Потому и казалось ей странным учить душу науке о самой себе, давно изменившейся, но так и не заметившей этого.

Когда Нина закончила играть, шестой час уже приближался к своему завершению. Жутко хотелось остаться дома и никуда не ходить, но обещание есть обещание. И его нужно исполнить. И раз пообещала прийти, то нужно это сделать. Ничего с нее не убудет!

Собралась быстро. Всего-то что сменила домашнюю футболку на рубашку насыщенно-синего цвета, да привела в порядок волосы, которые вновь норовили превратиться в подобие разрозненного гнезда. Марка же не пришлось даже будить: пес окончательно проснулся, когда девушка села играть на гитаре. Спать в это время казалось ему кощунственным и неинтересным. Вскоре они вышли на улицу.

До места встречи недалеко: всего-то пара станций на метро. Надевая на Марка намордник и пристегивая к ошейнику поводок для входа в подземку, девушка надеялась, что их пропустят. Мало ли что в этот раз контролеры надумают себе, увидев пса?

Их пропустили. Более того, никто даже не взглянул на девушку с собакой, что Нина растолковала, как хороший знак. Не слишком часто так везет этим двоим.

— Возможно, "Ветер" — не такая уж плохая идея? — подумала она — Иначе бы что-то точно случилось. Не может быть все так просто!

Уже через полчаса она встретилась с одногруппницей — высокой, с темными, в синеву волосами Машей. Та так искренне улыбалась и радовалась ей, что оставшиеся сомнения окончательно сгинули, освободив место какой-то веселой сосредоточенности на кратких счастливых моментах жизни.

Как и обещала Маша в кафе, где сегодня выступала группа, пускали с животными. Сейчас оставлять Марка дома одного не хотелось. Слишком одиноко и холодно там. Нужно что-то менять, но только что?

Заиграла музыка. Сочная, яркая, бурлящая, как необузданный Северный-Ледовитый океан. Совсем не такую Нина, даже в самые погожие дни, играла для себя. Просто не из того теста была сделана. Но музыка ей действительно нравилась. Как и текст, вложенный красивым, глубоким голосом в песню и уши слушателей. Нина уже ни капли не жалела о том, что пришла сюда. В конце концов, возможно, вернувшись домой, она сможет сама написать что-то новое и стоящее под влиянием не схлынувших почти не своих эмоций и чувств.

После того, как отгремела последняя песня, знакомая потащила Нину знакомиться с музыкантами. Девушка ничего не имела против: восхищение от концерта еще долго не отпустит ее, а узнать, насколько парни соответствуют своим песням, хотелось очень сильно.

В группе оказалось пять человек. Барабанщик — сероглазый темноволосый Дмитрий с совершенно непосредственной улыбкой, никак не вязавшейся с его серьезным образом. Вокалист — ехидный, это было заметно с первых минут знакомства, задира — Антон. Клавишник, и, по совместительству, молодой человек Маши — Сергей. И два гитариста: светловолосы шумный Кирилл и огненно-рыжий, с темными веснушками на лице, похожими на гречишные зерна, Александр.

Последний представился сам и отчего-то долго и пристально, с совершенно нескрываемым любопытством, рассматривал Нину. По его губам блуждала почти неосознанная легкая улыбка, а голубые глаза буквально светились чувствами. Глядя на это, друзья посмеивались, не переставая удивляться. Кажется, таким увлеченным кем-то, немного рассеянным и неподдельно счастливым его никогда еще не видели.

Кто-то предложил пойти гулять. И вечер наполнился смехом, шутками, невероятными поступками и небольшим безумством.

Вернувшись домой в двенадцатом часу ночи, Нина, пусть и радостная, поняла лишь одно: за этот вечер она не смогла забыть ни голоса Максима, ни его рук, ни бережного и домашнего отношения к ней. Но, возможно, это получится у нее завтра? Кто знает?

* * *

На холст медленно ложились краски. Слой за слоем, линия за линией. Контуры все больше принимают очертания девушки: красивой, стройной, гибкой. Даже какой-то неживой и ненастоящей от всей своей прекрасности. Художник понимает, что ничего хорошего из этого не выйдет. Пустая трата времени. Недоделка, не более. Но он все равно продолжает рисовать, из упрямства не соглашаясь даже с самим собой.

Максим не утаивал того, что затея с картиной ему не нравится. Прошли уже те времена, когда он сутками напролет мог рисовать Ирину, смотреть на нее, не отрываясь, ловить каждый вздох и стук сердца. Давно скрылось за горизонтом желание быть с ней рядом не только физически, но и душевно. Осталась лишь бездушная, беспокойная страсть, которая привязала его к этой женщине слишком сильно. Но и она постепенно сходила на "нет".

Он и сам не знал, зачем пустил вновь эту девушку в дом. Лично отворил двери в свой персональный Ад той, которая, растоптав всю душу, мысли и эмоции, сама же и создала его, устроив дикий шабаш на останках чувств. Это было слепым помешательством, никак иначе. Да и как ещё можно объяснить ту ужасную тягу, возникшую в нем при виде нее? Ещё это была глупость. Никак более не назовешь этот обмен хрупкого света на гиблую тень. Тень теперь день за днем, час за часом добивавшая его и без того уставшее сердце.

Максим рисовал Ирину долго и безнадежно. На холсте выходила лишь пустая красивая оболочка без единого признака настоящей жизни. Совсем не этого искали его глаза, что, в сговоре с мозгом, воздвигали перед собой иной, застилающий все на свете облик. Нежный, немного странный, тихий и непременно сводящий с ума. Нина...

— Ох, нет! — парень вымотано откинулся спиной на развороченную постель — след минувшей сжигающей ночи. Очередной из тех, что стали забытьем, а не удовольствием. Нахлынувшая душевная усталость тревожила сердце, но на его лице это никак не отразилось. Максим просто прикрыл глаза в изнеможении и желании не думать ни о скомканных простынях, хранивших запах двух тел, ни о том несоответствии, с которым он не мог ничего поделать. В конце концов, все мысли слились в одном странном понимании: на месте Ирины должна быть другая.

Сидящая в кресле девушка, заметив, что парень уже не держит в руках кисть, недовольно поджала губы. На миг ее лицо из кукольного стало неприятным, а потом все вернулось в норму. Ирина мягко потянулась, как-то странно улыбнувшись, и переместилась с кресла на постель. Когда Максим открыл глаза, чтобы попытаться прийти в себя, она уже склонилась над ним, пытаясь поймать на себе взгляд зеленых глаз.

— Почему ты остановился? — голос звучал неприятно, но Максим готов был поклясться, что на многих других мужчин он производил самое что ни на есть неизгладимое впечатление. Именно он и поймал его в капкан при первой встрече несколько месяцев назад. Сейчас же... Голос Ирины казался страшным ядом, полным какой-то скрытой злобы и неприкрытой вовсе горечи.

— И как я мог на такое попасться? — подумал Максим с тоской, желая, чтобы эта чертовка с ангельской внешностью, блудница, дура, вобравшая в свою душу всех адовых бесов, исчезла. Навсегда. И почему чтобы осуществить свои мечты нам так часто не хватает сил?

— Устал, — парень резко сел, вспугнув девушку. От неожиданности та чуть не упала на пол, но смогла удержаться.

— Раньше тебя это не волновало. Стареешь?

— Умнею, — художник холодно посмотрел на нее, смерив ничего не выражающим сейчас взглядом ее фигуру, завернутую в тонкую простыню. — Хватит на сегодня.

Девушка поморщилась, но смолчала. Не смотря на свою наглость и дерзость, она легко поняла, что до края доводить не стоит. Только не в этот раз.

— Как скажешь, Макс.

Теперь же морщиться пришлось художнику, который просто ненавидел это ужасное сокращение его имени. Оно отдавало чем-то гнилым и неприятным. И пусть у Максима крыльев за спиной оказаться никак не могло, слишком грешен был и без мнений ненужных людей, но подобная пошлая грязь его раздражала.

— Нужно успокоиться, — вздохнул он про себя, вставая с после и натягивая свитер на плечи. В доме было прохладно, и он искренне недоумевал, как эта женщина, игриво смотрящая на него, еще не успела подхватить воспаление легких, разгуливая по квартире в тонких платьях и футболках. Где-то в груди горела мысль о том, что когда-нибудь она не выдержит этого холода и сбежит сама. И тогда он уж точно освободится от ее всепоглощающих женских чар.

Подойдя к окну, он погладил по голове Сеньку, примостившуюся на подоконнике, сразу над батареей. Та замурлыкала и продолжила недовольно коситься на Ирину, будто хозяйка развалившуюся на постели. За все эти дни ей так и не удалось кардинально повлиять на художника в отношении нее. Хотя и самому ему уже надоела вся эта мучительная маята, похожая на игру в "кошки-мышки". Кто кого догонял было не понятно, но блондинка, явно по глупости, считала себя ведущей.

За окном было ясно и солнечно: редкий случай, когда Северная столица радует обитателей погожей погодой. Солнце, не скрываемое облаками и тучами, светило сквозь не зашторенные стекла так сильно, будто желало проникнуть в самые дальние и темные углы квартиры. Ему — свободному и гордому небесному светилу, явно было невдомек, как нужно было бы заглянуть не только в дома, но и в души людей.

Снег, льдисто-белый и от того еще более яркий, ловя солнечные блики, резал глаза. На его фоне все казалось ещё более живым и красочным. Создавалось ощущение, что и сам город был выстроен лишь для того, чтобы, сходясь со снегом в одной точке, кружить голову людям.

Взор художника цеплялся за каждую мелочь двора: вот разноцветная детская площадка, полускрытая снегом, вот молодые мамы с колясками укачивают своих чад, вот и хрупкая фигура девушки, играющей со своей собакой.

При виде Нины по сердцу полоснуло кинжалом. Максим захотел отвернуться, забыть о том, что ее видел, но так и не смог отвести взгляд. Так сильно ему сейчас хотелось оказаться там, рядом с ней. Просто смеяться и радоваться жизни, заставляя Марка раз за разом приносить палочку или диск.

Только вот пути к ним уже не было. Или же Максим не догадывался о его существовании, не понимая, почему Нина начала его избегать? А ведь она и вправду обходила его стороной: не подходила на улице, поднималась по лестнице, чтобы не ехать вместе с ним и Ириной в одном лифте, не приходила в дом, когда хозяин сидел, ожидая ее, словно сумасшедший, не выходя из дома.

Художник не знал и даже не догадывался о причинах, что отдалили девушку от него. А ведь сколько раз он пытался подойти к ней и спросить об этом сам, убедить ее отвечать, повернуть время вспять! Да только каждый раз она сама уходила или же его утаскивала в сторону Ирина. Нечего, мол, унижаться перед кем попало. А она и не была чужой. Но в один момент Максим просто понял, что и вправду устал за ней бегать. Гордость взяла верх над сердцем и разумом, которые, чисто из упрямства, еще не хотели сдаваться.

Поэтому, каждый раз завидев ее, он пытался успокоить то странное, неизведанное чувство, что поднималось в груди. Оно не было похоже на тягу к Ирине. И если последнее сжигало все на своем пути, то это наоборот росло, крепло и цвело в сердце, смягчая нрав художника.

Смирять самого себя сложно. Трудно было заставить разум не думать о ней, не прикасаться то и дело к подоконнику, на котором она любила сидеть, не вслушиваться в тишину квартиры, пытаясь услышать хоть намек на ее музыку. Максим признавался себе в том, что все это бессмысленно: невозможно заставить сердце не желать ее присутствия в жизни. И все же он не сдавался, вытесняя из рассудка сбежавшую неведомо почему от него девчонку. Но сердце не поддавалось ни на один из его уговоров, оставаясь верным себе.

Позади послышались шорохи и дверной хлопок — это Ирина скользнула в ванную. На несколько минут максим отрывается от окна, срывая с постели простыни и белье. Смотреть на них неприятно, пусть художник и сам учинил этот беспорядок. Глупость и сумасшествие: сходить с ума по девушке, но в какой-то момент понять, что не любишь ее ни одной клеточкой души.

— Знаешь, Сень, — он скупо улыбнулся кошке — Я все больше чувствую себя полнейшим идиотом.

Желтоокая красавица мяукает в ответ. Она уж точно не считает его дураком, да только наперед знает, насколько опасна такая связь. Не та девушка, не те чувства. Сенька видит художника насквозь и совершенно не понимает, что держит его рядом с этой неприятной женщиной. Даже для нее — обладательницы воистину кошачьих страстей, остается загадкой глупая привязанность парня. Может быть, он и вправду сошел с ума?