Спасением тогда, как это ни странно, оказалась все та же гитара, струны на которой так и не были заменены. Подарок, вместе с крохотной открыткой все еще лежал в одном из карманов чехла для инструмента. Но музыка забрала жизнь, музыка ее и вернула. Вернула вместе с болезненными уколами в душу, слезами и ярким неутомимым желанием чувствовать, жить. За двоих.

Теперь Нина совсем не была уверенна в том, что гитара поможет снова. Слишком уж велико ее давление на сердце, голос и, кажется, каждую клеточку тела. Но... Может быть, у нее хватит сил, чтобы еще раз подтолкнуть девушку к нужному решению?

Сев на подоконник, Нина ласково погладила гриф, будто извиняясь за столь долгую разлуку. Было страшно касаться струн, подкручивать колки для лучшего звучания и слышать ответный отклик истосковавшейся гитары. Но все же она смогла перебороть себя, заиграв какой-то старый мотив, даже удивившись тому, что пальцы ни на миг не забыли то, как нужно девствовать, выпрашивая у инструмента цепляющие сердце звуки.

Одна мелодия сменялась другой около получаса. Девушка просто не могла остановиться, чувствуя, что вскоре и вправду сойдет с ума. Но этого не происходило. Неожиданно Нина прекратила играть, крепко, словно самую дорогую в жизни вещь, прижав гитару к себе. В голове засела мысль о том, что отпускать свои желания чревато. Хочешь что-то сделать — делай, что-то сказать — скажи. Только не упускай жизнь. Второго раза сказать банальные, но важные слова благодарности может и не быть.

Возвращая гитару на место, девушка готова была расплакаться. Сколько всего разбито! Сколько потерянно! И ничего уже не изменишь. Кажется, сама жизнь не предполагает возможности исправить то, чего ты, зная о последствиях заранее, не допустил бы никогда.

Нина коснулась горячими губами грифа и застегнула чехол, прислонив инструмент к стене. Теперь, она была в этом уверена, гитара ни за что не будет стоять без дела. Хотя бы потому, что ОН — начальная грань музыки, не хотел бы этого.

Через несколько минут девушка уже стояла перед квартирой с номером двести семь. Марк, топчущийся рядом, лишь подтолкнул хозяйку под колени, убеждая скорее постучать в дверь. Но никто не откликнулся, будто и не было хозяев никогда в этих комнатах. Хотя сама железная створка открылась от одного нажатия на дверную ручку, приглашая пройти во внутрь.

— Интересно, это шутка или он и вправду забыл закрыть дверь? — подумала Нина и все же переступила порог квартиры.

Коридор встретил девушку и Марка хаосом и красками. Стены были похожи на старое полотно. Таких картин не бывает. Зато таковой случается жизнь. Внутренняя, горячая, глубокая, импульсивная. Больше пепел с крыльев феникса, чем простое существование.

— Максим? — Нина негромко позвала его, боясь повышать голос. А вдруг что-то случилось? Или он занят? Или просто забыл закрыть дверь, отвлекшись на мелькнувшую в окне тень мечты? Говорить громче совсем не получалось. Связки не подчинялись, замерев на одной высоте.

Нина прошла по коридору дальше, заглядывая в комнаты. Ее все больше удивляло то, что почти каждая из них была подобна складу, старой галерее, где все картины покоятся под пыльными белыми отрезками ткани в надежде, что о них когда-нибудь вспомнят. Только никаких покрывал тут не было. Полотна были открыты, исписаны красками и превращены в чистое искусство, которое с трудом поддавалось осмыслению. Тут было все: и алые маки, отражающие все грани солнца каплями росы на тонких лепестках, и звездное небо, по которому плыли причудливые тени-облака, и необычайно красивые девушки, их движения, улыбки, часто кисти рук и ладони. Этот сумасшедший мир красок очаровывал, вытягивал душу, заставляя забыть обо всем на свете.

Неожиданно из соседней комнаты послышался тихий шелестящий звук. Будто кто-то перевернул страницы старой книги. Не думая, Нина направилась туда, медленно ступая по мягкому ковру, устилающему, кажется, полы всех помещений. Марк так же послушно шел за ней, не делая ни шага в сторону от хозяйки. Когда под ногами зашуршала бумага, девушка удивленно остановилась и подняла с пола рисунок — переплетающиеся треугольника и карандашные заметки, разбросанные по краям наброска, о цвете, угле падения, градации. С каждым следующим шагом рисунков становилось все больше. Они покрывали пол подобно снегу, что укутывал сейчас улицы за окном. Нина поднимала их один за другим, боясь лишний раз наступить или помять бумагу. К тому моменту, как девушка перешагнула порог последней комнаты, в руках у нее скопилась небольшая стопка из зарисовок и карандашных пометок.

В этом помещении рисунков было еще больше. Они почти полностью прикрывали пол, лишая ковер даже возможности быть замеченным. Но самым необычным было не это. На полу, среди вороха листов, спал сам парень. Максим, а не кто-то чужой или не знакомый. На его груди, словно королева на троне, сидела черная кошка. Сейчас она спокойно смотрела на пришельцев, так легко оказавшихся в доме, и внешне не показывала ни толики неприязни.

Как это ни странно, но никаких ревностных чувств Нина у кошки и вправду не вызвала. Как и пес, смотревший на нее с легким, чисто собачьим, непониманием. Где это видано, мол, чтобы спать на хозяине! Но желтоглазой красавице его мысли — что песок под лапами: мешается, скрипит, да что поделать! Гораздо больше ее волновала девчонка, которая, она это остро чувствовала, была связанна с художником. И связь эта была странной. Гибкой, тонкой, почти невидимой, как паутина летним днем.

Не боясь ни кошки, ни ее любопытно-красноречивых взглядов Нина подошла к молодому человеку, поднося ладонь к его губам. Он и вправду просто спал, лишь выбрав для себя несколько удивительное место.

— Может быть, его нужно разбудить? — тихо саму себя спросила Нина, почувствовав прикосновение кошачьего хвоста к руке. От двери послышался тихий рык: Марк очень не любил чужих рядом с хозяйкой. Особенно, если от них не чувствовалось большой любви. — По полу ведь сквозняк ходит...

Отбросив эту мысль, девушка стащила с дивана покрывало, накинув его на Максима. Сенька все же подвинулась, позволяя укрыть человека до самой шеи, хотя и сама понимала: это особо от холода не спасет.

Не зная, что дальше делать, но будучи уверенной в том, что просто так оставлять его, даже плотно захлопнув дверь, нельзя, девушка села на пол, прислонившись спиной к дивану. Марк тут же пристроил свою голову на ее коленях, не сводя упрямого настороженного взгляда с художника и его подопечной. И если мужчину он знал, а после вчерашнего был особо ему благодарен, то кошку видел впервые в жизни. Хотя и кидаться на последнюю с лаем не хотелось. Слишком уж привык пес к тому, что этот город просто набит этими магическими вертихвостками. Их много, а тепло хозяйских рук одно. Его беречь нужно.

Так прошло около четверти часа. Нина не торопилась уходить, даже понимая, что это было бы правильнее всего. И вместо того, чтобы покинуть квартиру, она еще раз обошла дом, рассматривая разрисованные стены, чуть шероховатые от краски и сухости, покормила кошку, вместе с ней дошедшую до кухни, заварила в маленьком чайничке чай, неизвестно как разобравшись в банках со специями, и вернулась обратно в комнату.

Лишь сейчас она заметила стоявший рядом с окном мольберт и незаконченную картину на нем. Чашка с чаем приятно жгла ладони, но Нина почти не обращала внимания на эти покалывающие касания жара. Она смотрела на полотно и все не могла отвести от него взгляда. Слишком интересно. Слишком любопытно.

Это был Петербург. Город-мечта, но совсем не такой, каким представляют его большинство жителей страны. Яркий, живой, почти безумный. Играющий на контрастах красок и времен. Линии мягкие, но порывистые, легли на холст росчерками кисти, походившими на крылья птиц. Картина была праздником чувств сквозь цвета и мысли, изложенные на холсте.

— Не люблю, когда смотрят незаконченные работы, — услышала Нина глубокий низкий голос позади себя и обернулась, устремив немного ошеломленный взгляд на проснувшегося молодого человека. По расслабленному лицу Максима нельзя было понять ничего. Кажется, его даже не слишком удивило ее присутствие здесь. Не гнать же на холод "кошку", забравшуюся через окно в дом? — Нина, если не ошибаюсь?

— Нет, именно так. Извини, я не хотела видеть ее раньше времени. Но... Она очень интересная и я не удержалась, — Максим заметил, как сжались ее тонкие пальцы на стенках чашки и тихо хмыкнул. Стоит рядом и боится человека, к которому же и пробралась в дом. Вот уж странная!

— Интересная, говоришь? — он потянулся в каком-то полукошачьем, совершенно незащищенном жесте. Видя его расслабленность, Нина вздохнула, перенимая часть его спокойствия. Если бы к ней в дом кто-то забрался, пусть и без злых намерений, она бы давно вызвала полицию или кинулась бы защищаться от ещё не свалившейся на голову беды. А этот сидит — улыбается. И хоть бы хны ему! — А мне не нравится. И чем дольше на нее смотрю, тем сильнее осознаю, что что-то не так. Но не могу понять что именно. Не заметила ничего?

Девушка покачала головой, еще раз взглянув на картину. Та, даже не законченная, определенно ей нравилась и найти изъян в ней было сложно. Возможно, дело было в том, что сама она не имела способностей и к простому рисованию, а, может быть, в том, что ее слишком покорила атмосфера этой картины. Но факт оставался фактом: менять в ней что-либо не хотелось. Почему-то казалось, что после этого она навсегда потеряет все свои краски и жизнь.

— Нет, так нет. Предлагаю познакомиться еще раз. Максим, — он, не вставая с пола, протянул девушке руку, от чего Нине пришлось слегка наклониться, завершая рукопожатие. На миг она заглянула ему в глаза, но художник так и не понял, что пропал навсегда. Сердце пропустило удар, сбившись с ритма, а парень подумал, что это лишь жажда. Глупый, слепой человек!

— Нина.

— Не поделишься? — он кивнул на чашку в ее руке, проведя языком по пересохшим губам.

— Я еще не пила — держи.

С первым глотком он не почувствовал вкуса, лишь пряный домашний запах: мандариновые корочки и мята. И как она умудрилась найти его любимую смесь среди других?

— Там же не было приворотного зелья, да? — на губах художника появилась улыбка. Было озябшие кончики пальцев вновь чувствовали уходящее тепло чашки.

— Если только в мыслях, — Нина фыркнула в ответ на вопрос.

— Дурочка, они ведь самые важные! Тратить на сумасшедших — пустое. Береги их.

Так, весна в самом сердце зимы началась с чая и невольных улыбок, от самых простых человеческих чувств.

* * *

Девушка приходила к нему уже три недели подряд. Не спрашивая, не сообщая о том, чтобы появиться вместе с Марком на пороге квартиры. Она будто чувствовала моменты, когда он ничем не занят или волнуется о чем-то, и стучала в дверь. Громко, отчетливо, чтобы услышал и понял, кого в очередной раз принесло к его порогу. А возможно ей самой становилось одиноко в чертоге этих стен, и в Максиме она нашла спасение, которое тот сам искал еще два десятка дней назад.

Все встречи были похожи, но странно необычны: горячий чай, долгие разговоры почти до полуночи, казавшиеся очень важными, мировосполняющими. Никто не думал о том, чтобы менять это подобие дружбы на что-то другое, глубокое и неизведанное. Оба умели крепко держать в руках те ценности, которые имели, осознавая, что все в этой жизни куда более хрупко, чем кажется. И даже ощущая сердцем особый трепет от касания пальцев, смеха и взглядов другого старались не предавать этому значения. Жить одной минутой стало важнее, чем попытка создать будущее. Все остальные грани времени Нина и Максим давно оставили позади.

Художник не мог не заметить своей привязанности к девушке. С каждым днем она все больше напоминала ему маленькое солнце, спустившееся с небес на Землю. И солнце это умело греть не обжигая, опутывать своими улыбками и любовью к мелочам, дарить покой, часто теряющийся в пелене случающихся неудач и бурь.

А неудачи действительно появлялись в жизни. Причем наскакивали они всем скопом, обрушиваясь, без предупреждения и возможности отдышаться после очередного удара, волной на голову. Так Максим все ещё не мог принять свои картины, будучи уверенным в том, что им чего-то не хватает. Будто он терял что-то важное и едва ощутимое для его загрубевшей человеческой души.

Он много раз брался за работу, но выходило совсем не то, что представлялось: то цвета поутру оказывались другими, то линии ложились чуть иначе. Тем временем желание вскрыть конверт становилось все сильнее, а сила воли, как назло, не спешила расти. Трудновато было сдерживать себя в этих порывах. Но Максим старался. И в этом сильно помогала Нина. Разговорами и просто присутствием своим она доводила его до состояния одухотворенности, при котором прочие ненужные мысли кажутся совсем незначимыми. Будто в космосе побывал, а к родной планете потом так и не привык.

Сегодня Нина пришла тоже, и не одна. Их было трое. Девушка, Марк и гитара. Каких чудес, однако, не увидишь в этом доме!

Поприветствовав и даже не удивившись приходу, он пропустил их в квартиру. Сенька, вышедшая встречать гостей вместе с хозяином, снисходительно мяукнула. Ну, вот что сделаешь, раз пришли?

Со своим инструментом Нина приходила в третий или четвертый раз, не больше. И иногда Максиму казалось, что она сама немного побаивается гитары, ее звучания и мелодий. Он не знал, откуда это пошло, ведь было слишком хорошо видно, с какой нежностью и любовью девушка смотрит на нее. Конечно, всегда можно было спросить. Но заводить об этом разговор почему-то обычно казалось сложным. Появлялось ощущение, что за вопросами последуют ответы, которые сделают только хуже. А это — последнее дело, особенно если учесть, что из последующих плохих настроений вытаскивать ее придется долго. К тому же, он с легкостью признался себе в этом, ему до чертиков нравилась манера игры Нины; нравились те мелодии, что выходили трепетными и дорогими для давно забытых струн собственной души; нравилось, как она своими тонкими длинными пальчиками водит по струнам и грифу, пробуя на ощупь то, что было частью ее самой — гитару.