Я редко психую, но в такие дождливые и полные обид дни понимаю, что без этого никак.

– Кристен, я могу помочь!

Арктанхау сурово глянул на приближающуюся, точнее, прихрамывающую в его направлении меня и, кажется, вздохнул. Нет, а он чего хотел? Что я молча смирюсь с отстранением и с опущенным носом поковыляю в лагерь? Наивный.

– Да пойми, – набивала себе цену, – я же знаю этот лагерь как свои пять пальцев. Я четыре года подряд ездила сюда на все летние смены!

Северянин коснулся моего лба кончиками указательного и среднего пальцев, показал мне. Они были красными от крови.

– Ты ранена.

И только теперь я почувствовала, что лоб разрывается от тупой боли, по виску бежит вовсе не теплая капля дождя, а что-то другое. Вот и когда только успела? Неужели на земле валялась палка, а я не заметила?

Я вцепилась в его широкое запястье, как в спасительный круг, и посмотрела в глаза командира.

– В нашей группе я единственная фаорка. Будучи ребенком, я излазила здесь все, что можно и нельзя, и знаю эти места даже лучше воспитателей. Ты не можешь отослать меня из-за пустякового пореза.

Кристен бросил на меня долгий взгляд, в котором читалось очевидное: все он мог. И не только мог, но и вот прямо сейчас планировал сделать. К его чести, он даже пару секунд поколебался, прежде чем я услышала неизбежное:

– В пятидесяти метрах отсюда одноэтажное здание столовой, там разместили временный штаб. Иди туда, Адриана, пусть тебя осмотрят лекари.

В груди, подобно недавнему грому, взорвалось чувство глубокой несправедливости. Захотелось кричать, грозя кулаками небу, в сердцах пнуть ветку упавшего дерева, но я поступила лучше. Я сконцентрировала все это в глухую холодную ярость, сделала шаг навстречу Кристену и отчетливо и ровно сказала:

– Я не нуждаюсь ни в твоей жалости, ни в особом к себе отношении.

Сказала и едва не отшатнулась. Просто мои слова подействовали на Кристена, как приказ трансформации на оборотня. Северянин дернул уголком губ и преобразился. Его черты утратили юношескую мягкость и привлекательность. Линии стали грубее, загадочнее, а еще застыли, как смола на ярком солнце.

Но хуже всего тревожное чувство опасности, которое я испытала, когда Кристен Арктанхау сделал шаг и склонился к моему перепуганному лицу.

– Ни первое, ни второе здесь роли не играют. Я действую в соответствии с должностью старшего в десятке. Еще раз подчеркиваю: старшего и опытного. Вы, адептка Нэш, ранены и не в состоянии помогать разыскной группе. Более того, ваше нахождение в наших рядах замедлит продвижение десятки.

Даже не знаю, что удивило меня больше: холодные резкие интонации в его голосе или это внезапное «вы, адептка Нэш».

– Разговор окончен, – и Кристен демонстративно развернулся ко мне спиной.

Я таки пнула в сердцах ветку, мирно валяющуюся на земле, тихо ругнулась, а после уверенно похромала в сторону тропинки. Потом одумалась и вернулась под крылышко ядожала.

Стараясь не встречаться взглядом ни с кем из парней, доковыляла до своего рюкзака, со злым сипом закинула снаряжение, подтянула лямки. Глаза жгло от слез, а в горле застрял ком, но я держалась. Держалась, потому что знала: на меня все смотрят и жалеют. Держалась, потому что чувствовала взгляд Кристена Арктанхау.

Власта заступила мне дорогу.

– Адриана… – она явно не знала, что сказать, но подбодрить хотела.

Не поднимая головы, я сжала ее холодную ладонь:

– Послушай. Они сплавлялись вниз по течению. Там много островов. Ищите на них, а не по берегу. Костер под таким дождем они не разведут, сигнальных маяков в лагере нет. Поэтому ребята будут играть на трубе. Слушай песню.

– Песню? – девушка переступила с ноги на ногу.

– Да, песню. Там подсказка, где их искать. И, Власта… Там дети. Их надо вытащить.

– Сделаем все, что сможем.

Я кивнула и пошла, стараясь не замечать ни холода, ни теплых капель дождя, ползущих за шиворот.

– Эрик, проводи адептку до столовой, – отдал приказ Кристен.

– Сама дойду!

– Адриана, не дури, – попытался настоять командир, но я решительно вломилась в просвет между кустами малинника, куда Эрик при всем своем желании не смог бы протиснуться ни боком, ни на четвереньках, ни ползком.

Оставшись одна, я побежала вперед, держа развалины деревянной часовни в качестве ориентира.

«Нечестно! Нечестно!» – грохотало сердце в груди.

Мне так хотелось поскорее остаться одной, уйти и спрятаться, что я совсем забыла о ноге. А вот нога о себе не забыла и напомнила всему телу, что она вообще-то пострадавшая, а вокруг мокро и безумно скользко!

Оступившись и поскользнувшись, я завалилась набок и кубарем покатилась вниз. В один из неконтролируемых переворотов вес рюкзака скорректировал падение, и остаток пути я проехала вниз на пятой точке. Собрала по пути все шишки, опавшие иголки, больно приложилась обо все камни и ветки. И, наконец, замерла на самом дне неглубокого оврага.

Лежала на спине, раскинув руки в стороны и пристроив голову на рюкзаке, задравшемся при спуске в район шеи. Лежала и кусала губы.

Там, наверху утеса, я почувствовала себя несправедливо обиженной. Но здесь, на самом дне оврага, на меня накатило ощущение, что я маленькая никчемная неудачница.

И тогда нечто зыбкое и неизмеримое, что по ошибке зовут силой воли, не вынесло тяжести испытаний и сломалось.

Я заплакала.

Но и этого оказалось недостаточно, чтобы унять боль. Поэтому я закричала и забила пятками по мокрой от дождя земле. Сжала в левой руке лесную подстилку и швырнула влажный ком из сосновых иголок и земли.

Гром яростно вторил моей обиде. Дождь смешивался со слезами и кровью. Верхушки сосен стонали и раскачивались в такт с моими жалкими завываниями.

Я плакала и плакала. Плакала и кричала в надежде исторгнуть из себя этот отвратительный сгусток из разочарования и осознания своей полной никчемности.

Ничтожество.

Неудачница.

Позорище.

Как только мысленно я себя не обозвала!

А потом прогремел еще один долгий и продолжительный стон грома, и все резко закончилось. Нет, дождь продолжал барабанить, но я сама успокоилась. Посмотрела на серые тучи, виднеющиеся в просветах кроны. Шмыгнула носом и тихо пискнула:

– Пиу!

И сама удивилась случившемуся.

Зачем? К кому я обращаюсь? Если наверху действительно есть кто-то, о ком говорят во всех религиях, то выглядит он совсем не как дружелюбный звездокрыл, который случайно прижал меня хвостом. Так есть ли смысл пытаться сообщить о своем существовании этому гигантскому любителю крепких объятий?

Но неугомонное воображение уже шаловливо подсунуло образ черного дракона в белой тоге на неизменном пушистом облачке.

– Пиу! – крикнула я чуть увереннее и расхохоталась.

Все. Зовите мозгоправа!

Сквозь рвущийся наружу смех утерла слезы, дождь и кровь. Шмыгнула носом. Подняла левую руку, сложила пальцы «пистолетиком» и выстрелила в просвет между кронами.

– Пиу!

И тут сквозь шум непогоды послышалось ответное:

– Пиу!

Я выпуталась из ремней рюкзака и резко села, вслушиваясь в царившую вокруг ночь.

Показалось?

– Пиу! – жалобно пискнул кто-то.

Вскочила даже раньше, чем поняла. Спотыкаясь и прихрамывая, я побежала в направлении звука. Рюкзак я бросила в овраге, точно тот был материальным доказательством груза моих обид и несправедливых обвинений.

И скажу честно. Без него бежалось намного легче.

Обдирая кожу на руках о шершавые корни, я вскарабкалась наверх, выпрямилась и сорвалась на бег.

Шумно дыша и петляя между стволами деревьев, выскочила к берегу и замерла, всматриваясь в темноту и косые линии дождя. Кто кричал?

С правой стороны начинались четыре спуска в воду, где купались дети в жаркие летние деньки. Точнее, начинались тихие заводи с чистыми спусками от первого корпуса, а в этой части они заканчивались. Дальше русло реки делало плавный поворот.

Воспитатели лагеря боялись, что кто-то может утонуть, поэтому старались не выпускать детей из поля своего зрения. Но каждую смену находился «самый умный». Он искренне верил, что там дальше пляжи лучше, спуски мягче, а вода теплее. Вот почему здесь построили небольшую лодочную станцию.

В домике хранили лодки, спасательные жилеты и весла – самое ценное, по мнению местного завхоза. И здесь же хранили важное, по их собственному мнению, многие поколения детей, приезжавших на смену.

Здесь была стена Отчаянных.

Темные деревянные бревна берегли имена сотен смелых мальчишек и чуть меньше девчонок, доказавших свое право быть вписанными в историю лагеря «Галчонок».

Каждый ребенок, проживший смену в этом лесу, мог назвать себя галчонком, но не каждый галчонок имел право вооружиться острым гвоздем, подойти к домику и остаться в памяти этого места.

Присмотревшись, я заметила темный силуэт, прижимавшийся к деревянной стене дома. Судя по росту, это был десятилетний балбес в черном плаще, чей капюшон был надвинут так низко, что скрывал все личико. Галчонок прятался под небольшим козырьком крыши и, кажется, дрожал от холода.

Как он оказался здесь, у лодочной станции? Почему улизнул среди ночи из своей комнаты? Как перепуганные взрослые этого не заметили?

– Эй! – крикнула я, быстрым шагом направляясь к домику.

Ребенок вздрогнул, повернул голову на звук. В темноте блеснули большие глаза. Помня, что дети порой ведут себя непредсказуемо, я подняла руки, показывая, что ничем не вооружена, и прибавила шаг.

– Эй! Не бойся. Все хорошо.

Только бы он не рванул от страха в лес. Только бы не рванул!

– Все хорошо, слышишь? Меня зовут Адриана Нэш, я адептка факультета ядожалов. Мы приехали искать детей, которые пропали из-за грозы и…

Порыв ветра дернул меня за мокрые пряди волос, но полы плаща мальчугана даже не дрогнули. Малыш подался вперед, не то вглядываясь, не то прислушиваясь к звукам моего голоса. И тут я заметила то, от чего внутренности полоснуло страхом.

На ребенке не было капюшона.

Его лицо оказалось видоизмененным и полностью черным.