Севилья – башенка в зазубренной короне,
Севилья ранит, Кордова хоронит.
Севилья ловит медленные ритмы,
И, раздробясь о каменные грани,
Свиваются они, как лабиринты,
Как лозы на костре. Севилья ранит.
Она читала, почти не изменяя интонацию. Но в монотонности ее голоса была своя прелесть. Она будто давала мне самому возможность придумать, как расцветить красками строгую форму рисунка. Кордова... Удивительно красивое название... Почему я так мало знаю об Испании?
...Ее равнина, звонкая от зноя,
Как тетива натянутая стонет
Под вечно улетающей стрелою
Гвадалквивира. Кордова хоронит.
В отпуск я теперь поеду в Испанию. И не в Мадрид. И даже не в Севилью. Поеду в город с таким потрясающим названием: Кордова. И возможно, поеду не один.
...Она смешала, пьяная от далей,
В узорной чаше каждого фонтана
Мед Диониса, горечь Дон-Хуана.
Севилья ранит. Вечна эта рана.
– В каком году он умер? – спросил я, не открывая глаз, когда она умолкла.
– Его расстреляли во время переворота Франко.
– Сколько ему было?
– Тридцать восемь.
Господи! Ему было тридцать восемь! А он успел сделать столько, что остался великим национальным поэтом до самой смерти, и даже после нее. И всегда будут находиться люди, мечтающие выучить испанский язык только потому, что на нем писал, говорил и думал Лорка. Мужчина, младше меня нынешнего на три года. Я вздохнул.
– Почитайте еще.
Марина немного повозилась на диване, устраиваясь поудобней. Я сильно подозревал, что она уложила ноги в армейских ботинках прямо на диванное покрытие, но даже ухом не повел. Мне уже было на это наплевать.
...Мать Гюго читала.
Догорал на крыше
Черный ствол каштана...
Где-то в самой глубине памяти смутно мелькнуло видение женщины с огромной книгой сказок братьев Гримм. Куда я дел эту книгу? Кажется, ее забрал Дэн. Там были такие картинки...
...Словно рыжий лебедь, выплывший из тины,
Умирало солнце в сумерках гостиной...
Слова падали, как дождь с небес после долгой засухи, и душа жадно впитывала драгоценную влагу. Я слушал дробящиеся рифмы чужестранной, но не чуждой поэзии и видел чеканную пластику строгого ритмического танца. Сдержанная страсть арабских напевов волной обрушивалась на каменную стойкость древней культуры кельтиберов и рассыпалась таким немыслимым сверкающим каскадом, что по коже бегали мурашки восторга и ужаса. Две взаимоисключающие культуры, две противоположные религии, два мира, Восток и Запад, столкнулись на этой земле, но не разрушили друг друга, а породили ослепительно красивое дитя – испанское искусство. И ни одна страна не сохранила так бережно все лучшее от предшествующих миров, давно унесенных ветром.
...Будние дни меняют кожу, как змеи.
Праздники не поспевают.
Не умеют.
Я куплю его книгу. Каким же идиотом, наверное, я выглядел, когда априорно рассуждал о вещах, которых не знаю. И как многого я мог лишиться в своем снобизме!
...Праздники ведь признаться, очень стары.
Любят в шелка одеваться,
И в муары...
Я рывком оторвался от спинки дивана и посмотрел на гостью. Марина сидела напротив меня, вытянув ноги. Глаза полузакрыты, на лице мягкая, нежная усмешка. Мое движение напугало ее, и она остановилась
– Устал?
– Нет. Продолжай.
Она сказала мне «ты». И я ей тоже. И это получилось так естественно, как будто мы знакомы много лет.
...И тополя уходят.
Но след их озерный светел.
И тополя уходят.
Но нам оставляют ветер.
Теперь я, не отрываясь, следил за движениями ее губ. Движения были медленными и завораживали, как танец змеи. Иногда она чуть улыбалась, и за губами сверкала ровная влажная полоска зубов.
...А он умирает ночью, обряженный черным крепом,
Но нам оставляет эхо, плывущее вниз по рекам...
Ее ровный голос плел кружево слов удивительной красоты, И я шевелил губами, повторяя рисунок. В горле у меня мучительно пересохло, но я скорее умер бы, чем порвал тонкую ниточку, протянувшуюся между нами. Тело давно затекло, а я все сидел неподвижно, как сфинкс, и только еле-еле шевелил губами, жадно разглядывая ее рот. И когда ожидание стало невыносимым, как боль, она оборвала узор на середине. Встала, подошла, взяла в руки мое лицо и заглянула мне прямо в душу. Темные зрачки затянули в себя, как водоворот, и я почувствовал, что падаю куда-то с ужасающей быстротой. Грудь сотрясало хриплое и тяжелое, как у астматика, дыхание, но я не шевелился, только мучительно ждал того единственно правильного шага, который должна была сделать она сама. И когда ее губы соприкоснулись о моими, пришло облегчение. Я застонал, и голова выключилась. Как перегоревшая лампочка...
– Который час?
Я осторожно освободил руку из-под ее головы, пошарил по тумбочке и наткнулся на часы. Включил подсветку и вгляделся в циферблат.
– Три.
Мы лежали на кровати в спальне. Я не задернул шторы, и неоновый свет уличной рекламы переливался на светлой занавеске.
Маринкина голова шевельнулась рядом с моим плечом, и я приподнял ее, чтобы снова подложить руку. Марина уткнулась носом мне в шею и легко вздохнула.
– Ты порвал мне шнурки на ботинках, – пожаловалась она шепотом.
– Я куплю тебе новые.
– Шнурки?
– Ботинки.
Марина приподнялась на локте и заглянула мне в лицо. Не знаю, что ей удалось увидеть. Я видел только темный овал, окруженный спутанными волосами.
– Мне эти нравятся!
Я засмеялся. Я был так счастлив, что готов был соглашаться с ней во всем. И не только по дипломатическим соображениям. Что такое ботинки, в конце концов? И что с того, что они мне не нравятся? Вчера не нравились, а сегодня нравятся...
– Хорошо. Я куплю тебе такие же ботинки. Только не одевай их на свидания.
– Почему?
– Потому, что легче умереть, чем их расшнуровать.
– Ну и не расшнуровывал бы, – заметила она непоследовательно. Засмеялась и упала на кровать. – Даже сексуальней. Ты «Плейбой» смотришь? Так девочек и фотографируют. В ботинках.
– И без штанов, – напомнил я. – Без ботинок с тебя джинсы не слезали. Я, что, и их должен был порвать?
Она снова засмеялась.
– Я не представляла себе, что ты такой тигр.
– Я тоже, – ответил я сконфуженно.
– Не ври!
Я промолчал, хотя сказал чистую правду. За сегодняшний вечер я узнал о себе больше, чем за всю благопристойную предыдущую жизнь. И то, что я узнал, меня напугало.
– У тебя есть кто-нибудь? – снова спросила она шепотом.
– Ничего постоянного, если ты об этом. А у тебя?
– Ничего постоянного, если ты об этом.
Один-один. Я снова пошарил по тумбочке и включил лампу.
– Ты чего?
– Ничего. Просто хочу на тебя посмотреть.
Она не ответила. Я приподнялся на локте и повернулся к Марине. Стащил с нее одеяло и медленно провел рукой по гладкому молодому телу. Таких женщин во времена моей юности называли девушка-гитара. Узкая талия и красиво расширенные бедра. Стройные сильные ноги, выточенные природой до умопомрачительного совершенства.
– Тебе не холодно?
– Нет.
Я снова поднял ладонь вверх, к молодой твердой груди с маленькими упругими сосками. Погладил прямые плечи, высокую шею... Она, как кошка, задрала подбородок, вздохнула и закрыла глаза. Я откинул волосы с гладкого лба, наклонился и осторожно коснулся его губами. Марина открыла глаза и серьезно посмотрела на меня. Прежнее недоверчивое выражение исчезло из ее глаз и мне это понравилось.
– Ты так на меня смотришь...
– Как? – спросил я.
– Как волк на своего детеныша. Как будто вылизать хочешь. Или съесть.
– Я тебя не съем, – пообещал я. И добавил:
– Ты такая красивая...
– Ты сейчас тоже хорошо выглядишь, – милостиво похвалила Маринка.
– А обычно?
– Обычно – как елка.
– Такой зеленый?
– Такой колючий!
Я со смущением потрогал подбородок. Действительно, как елка.
– Я тебя поцарапал?
Она рассмеялась:
– Да не в этом смысле!
Я выключил свет и снова откинулся на подушку. Она, наверное, решила, что я обиделся. Придвинулась ближе и обхватила меня одной рукой.
– Извини...
– Господи, за что?
Марина не ответила. Я упорно просунул руку под ее голову. Мне все время хотелось ощущать ее тело в кольце собственных рук. Не в наручниках, а в нательниках. Господи, ну и романтические аналогии! Профессиональная болезнь, наверное.
Так мы и лежали в полудреме, тесно прижимаясь друг к другу. Пришло счастье и остановило время.
Вдруг она завозилась, оттолкнула меня и приподнялась.
– Что случилось?
– Мне пора.
– Что?!
Я снова включил лампу и сел на кровати. Марина быстро подбирала с пола разбросанную одежду. Она упорно избегала моего взгляда, а я не мог ничего сказать, потому что не понимал, что происходит. Все так же, не глядя, она собрала свои вещи и исчезла в ванной. Послышался шум воды. Марина смывала с себя все, что связывало нас несколько коротких часов. Я горько рассмеялся и с силой стукнул себя кулаком по голове.
А ты чего ждал, дубина? Раскис, размяк, разнежился... А у девочки просто было романтическое настроение, вот ты под руку и подвернулся. И следующему мужчине она наверняка скажет то, что и тебе. Ничего постоянного....
«Нет, неправда. Она не притворялась, – строго заявил внутри голос, которого я прежде не слышал. Адвокат, так сказать. – Так притворяться невозможно».
«Все возможно, – насмешливо откликнулся второй, циничный собеседник. – Она ведь женщина».
Я стиснул виски двумя руками. Кажется, меня можно поздравить с раздвоением личности.
Щелкнула задвижка в ванной, и Марина появилась на пороге. Одетая, причесанная, очень приличная.
Я опустил руки и посмотрел на нее.
– Я пойду, – сказала она полувопросительно, полуутвердительно. На мгновение взглянула мне в лицо и тут же отвела взгляд.
Я промолчал. Поднял с пола полотенце и завернулся в него. Нагота, такая естественная пять минут назад, теперь меня тяготила.
Гостья открыла дверь и вышла из спальни. Я шел следом, как потерявшаяся собака.
– Как ты доедешь? – спросил я хрипло.
– Как – нибудь...
– Это опасно. Давай вызовем такси.
Она пожала плечами, глядя в пол. Я достал блокнот, сверился с записями и набрал нужный номер. Поговорил с диспетчером и проинформировал:
– Машина придет через десять минут.
– Спасибо.
Не ответив, я ушел в ванную и надел халат. Немного постоял перед зеркалом, разглядывая свое отражение, и отвернулся. Мне было стыдно за себя.
Вот все и кончилось. Как говорит Дэн, трахнулись и отряхнулись. Только такой идиот, как я, мог парить над облаками от случайно привалившего счастья, одноразового, как презерватив. Что ж, по крайней мере, у меня не осталось никаких иллюзий. Лучше уж так, чем по-другому.
Скрипнула дверь ванной, и я оглянулся. Марина стояла рядом и смотрела на меня с каким-то побитым, несчастным выражением.
– Пришла машина? – спросил я спокойно.
Она помотала головой.
– Чай, кофе? – предложил я любезно. – Кажется, есть сок...
Она, без слов, дернула за пояс халата, и я чуть не упал, поскользнувшись на влажном полу. Судорожно ухватился за нее, и Маринка крепко прижалась ко мне всем телом. Я осторожно положил руки ей на плечи и отодвинул от себя. Приподнял подбородок и попытался заглянуть в виноватые опущенные глаза. Что-что, а играть с собой я не позволю. По крайней мере, на это моей гордости хватит.
– Я что-то сделал не так? – тихо спросил я.
– Нет.
– Тогда в чем дело?
Марина молча смотрела на меня. Она выглядела такой несчастной, что мне немедленно захотелось ее обнять. Но я себе этого не позволил.
– Дело не в тебе. Дело во мне.
– Тебя кто-то ждет?
Она насмешливо фыркнула:
– Ни о чем другом мужчины думать не в состоянии!
– Не обобщай.
– Прости.
Время начало набирать обороты. Сейчас раздастся звонок таксиста, а я так ничего и не понял.
– Мы больше не увидимся? – спросил я с мучительно дающимся спокойствием. И уточнил:
– Как сегодня.
– Я позвоню тебе, – ответила Марина сразу.
– А мне нельзя тебе звонить?
– Пока не надо.
И добавила:
– Я не играю с тобой. Просто не могу всего объяснить. Обними меня, пожалуйста.
Я притянул ее к себе и вздохнул. Почему женщины так любят создавать сложности на пустом месте? Им, что, мало имеющихся?
– Мне было так хорошо...
Ее голос уходил в толстую ткань халата, как под воду. Я чувствовал теплое дыхание на своем плече, когда она говорила. Мне стало немного легче, но обида по-прежнему сидела занозой в сердце. Я молча погладил ее волосы и осторожно поцеловал теплую макушку. От Маринки пахло детским чистым запахом, как от сына.
Зазвонил телефон, и мы вздрогнули.
– Это таксист...
– Да.
Она побежала в комнату и сняла трубку. Я снова пошел за ней, как болонка.
– Он внизу, – сказала Марина, положив трубку.
– Позволь мне довезти тебя до дома, – попросил я. – Заходить не буду.
– Не надо. Я позвоню.
Марина быстро влезла в ботинки с порванными шнурками, которые торчали на ногах широкими неряшливыми раструбами. Мне снова стало стыдно.