Юля была единственным и поздним ребенком в семье. Мать вышла замуж, когда ей было хорошо за тридцать, за человека старше себя на десять лет. Обычно в такой ситуации ребенок становится объектом домашнего культа, но, судя по тому, что рассказала Юля, у них дома все было наоборот. Конечно, она могла быть необъективной, но уже то, что родители бросили ее в такой тяжелый момент, говорило о многом.

Сразу после звонка за дверью послышались шаги, и дребезжащий высокий женский голос спросил:

– Кто?

– Я веду дело вашей дочери, – ответил я как можно громче. Наверняка ей не понравится обсуждение домашнего мусора при участии соседей, и меня впустят в дом. Сложность состояла в том, что нужно избегать слова «адвокат». – Откройте, пожалуйста! – велел я еще строже и предъявил дверному глазку свое развернутое адвокатское удостоверение. Поскольку оно было того же красного цвета, что и милицейская корочка, я надеялся, что вчитываться в текст родители не станут.

Дверь немедленно распахнулась, и женщина, которую тяжело было разглядеть в полумраке прихожей, пригласила:

– Входите.

Я не замедлил воспользоваться приглашением и шагнул через порог.

Квартира, в которой жили Барзины, была маленькой типовой «хрущевкой». Две смежные комнаты, пятиметровая кухня, малюсенький коридор, в котором человек даже моих не слишком объемных габаритов чувствовал себя, как в клетке.

Вслед за женщиной я вошел в комнату и огляделся. Так. Обстановка под названием «честная бедность». Продавленный диван с двумя облезлыми креслами, польская стенка времен развитого социализма, круглый обеденный стол посреди комнаты, покрытый толстой нитяной скатертью. Некоторым диссонансом смотрелся новый телевизор, кажется, «Шарп» с большим кинескопом. Не слишком дешевое удовольствие для двух пенсионеров. Скорее всего, подарок непутевой дочери.

Мне навстречу из-за стола с кучей старых газет поднялся человек весьма преклонного возраста. Чем-то он напомнил мне Пола Маккартни. Как и у знаменитого музыканта, у него было лицо пожилого ребенка. Знаете, есть такие лица, которые совершенно не меняются с возрастом, только покрываются морщинами. Странно, что человек с таким лицом оказался способен бросить свою дочь в беде. Впрочем, внешность обманчива, и кому это знать, как ни мне?..

– Александр, – представился он и сделал попытку протянуть мне руку. Но тут же испугался и отдернул ее назад.

– Васильевич! – внушительно дополнил из-за моей спины высокий раздражающий голос.

Женщина подошла к столу и отодвинула стул. Села и коротко велела мужу:

– Газеты убери!

Что ж, теперь понятно, кто в доме хозяин. Я знал такие семьи, где у мужчин повадка побитого испуганного пса, а женщины постоянно идут в атаку. Я уселся на другой стул и стал внимательно, не торопясь, изучать Юлину мать.

Страшная, болезненная худоба – вот первое, что бросалось в глаза постороннему человеку. Она была костлявой, как старая больная лошадь. Про таких в деревнях говорят: «Ходячая смерть».

Худоба не была следствием недоедания. Скорее всего, у нее просто нарушился обмен веществ. Большинство женщин с возрастом полнеют, но есть такие, которые едят все что угодно и при этом не поправляются. Завидовать им глупо. Моментальное сжигание калорий ведет к такому же неэстетичному внешнему виду, как и их переизбыток. Пожалуй, даже хуже. Полные люди выглядят добродушными и часто располагают к себе. Юлина мать была похожа на заостренную спицу и излучала колючие острые флюиды, насквозь протыкающие собеседника. После десяти минут общения с ней у меня мучительно разболелась голова.

Я достал диктофон и показал его хозяевам.

– Вы не возражаете, если я сделаю запись нашего разговора?

– Для чего? – насторожилась женщина.

– Чтобы не отнимать у вас лишнего времени на писанину, – холодно ответил я.

– А что, записывать обязательно?

– Обязательно. Вы свидетели и ваши показания – часть следственных материалов.

– Так мы уже были в прокуратуре! – не сдавалась Юлина мать. – Там все записали!

– Возникла необходимость уточнить некоторые детали. Впрочем, если не хотите беседовать здесь, я вызову вас повесткой.

– Надя, давай лучше здесь поговорим, – робко сунулся отец. Надежда Филипповна, а именно так ее звали, зыркнула на мужа бешеным взглядом, и он сник.

– Ладно, включайте, – согласилась хозяйка все с тем же подозрительным выражением лица.

Я пробыл в этом доме недолго, но уже хорошо понимал, почему дочь таких родителей сбежала от них при первой подвернувшейся возможности. И не судил ее.

Я включил диктофон и начал беседу.

– Меня зовут Никита Сергеевич Старыгин. Я веду дело вашей дочери, Юлии Александровны Барзиной. – И, не давая им времени, чтобы спросить, в каком качестве я веду это дело, властно велел:

– Представьтесь, пожалуйста!

– А то вы не знаете! – визгливо возмутилась женщина. Я сильно сжал руки под столом. Больше всего мне хотелось надавать ей увесистых пощечин, чтобы хоть немного сбить волну дикой агрессии, которую она излучала.

– Если вы еще раз позволите себе заговорить таким тоном, я немедленно уйду, – четко и раздельно начал я, чувствуя, как багровеют щеки от прилива крови. – Я уйду и буду присылать вам повестки в прокуратуру. И вы будете ходить ко мне, как миленькие. А если не будете, то вас будут привозить под конвоем, на глазах у соседей. Вы поняли? – спросил я с такой яростью, что сам испугался.

Но похоже, и хозяйку напугал. Она немного посверлила меня ненавидящим взглядом и ворчливо ответила:

– Барзина Надежда Филипповна.

Я требовательно посмотрел на мужчину, если его так можно назвать.

– Барзин Александр Васильевич, – торопливо сказал тот.

– Я хочу уточнить, при каких обстоятельствах ваша дочь ушла из дома и сколько она не жила здесь.

– Год не жила, – неуверенно ответил отец и перевел вопросительный взгляд на свою жену.

– Молчи! – велела та коротко и подтвердила:

– Год. А обстоятельства вы сами знаете.

Тут она вспомнила о моем обещании и быстро добавила:

– К любовнику сожительствовать переехала, гадина. Думала, на грехе счастье выстроит. Как бы не так! Бог таких, как она, при жизни в ад отправляет...

Она еще что-то говорила, но я уже не слушал. Я внимательно оглядел комнату и нашел то, что искал. В углу висела маленькая икона, бездарно намалеванная в псевдо-византийском стиле. Тонкогубый, похожий на монгола Христос гневно взирал на меня, и один глаз у него был заметно больше другого.

Что ж, с Надеждой Филипповной все понятно. Ханжа, съехавшая с катушек от долгого воздержания, перенесла всю мощь своей ненависти на молодых и красивых женщин, живущих по другим законам. В том числе и на собственную дочь. Если вам встретиться в жизни такая женщина, мой совет: бегите как можно быстрее и как можно дальше. Сумасшествие заразительно, а эти люди носят его в себе, как смертельный вирус, передающийся воздушным путем. Я больше не слушал ее разглагольствований, а просто прикидывал, как мне использовать атомную энергию, заложенную в женщине, в мирных целях. Юлиного отца я сбросил со счетов практически мгновенно. Хронический подкаблучник, который долгие годы провел в домашнем рабстве в суде непредсказуем и опасен. Поведение Надежды Филипповны, в отличие от него, можно было спрогнозировать точно. Поэтому основную ставку я сделал на нее.

Я выключил диктофон на полуслове и поднялся с места.

– В суд вас вызовут повесткой, – сухо начал я. – Если не явитесь добровольно – привезут насильно. Я не пугаю, просто предупреждаю. И еще...

Я взял с книжной полки Новый Завет с многочисленными закладками и положил перед женщиной.

– Прочитайте еще раз притчу о Христе и блуднице, – посоветовал хозяйке. – Христос ее простил. А ваша дочь себя не продавала. Она полюбила человека и ушла к нему. Это, конечно, грех, но напомню еще одно божественную заповедь. Не судите и не судимы будете. Прощайте – и будете прощены. Отпускайте грехи – и ваши будут отпущены.

Я собрал свои вещи и пошел к выходу. Женщина, сузив глаза, смотрела мне вслед.

– Вы кто? – вдруг спросила она, и я напоследок не отказал себе в удовольствии.

– Я – адвокат вашей дочери.

– Ах, адвокат, – протянула она понимающе. И со злорадным удовольствием предупредила:

– Мы вам не заплатим. Ни копейки.

– Да что вы! – рассмеялся я. – И не рассчитывал на такую любезность!

Трясущимися от ярости руками открыл дверь и с силой хлопнул ею. Спонтанно возникшая ненависть к этой пародии на женщину и верующую была совершенно незапланированной.

Я брякнулся на сидение машины и неожиданно стукнул кулаками по рулю, давая выход накопившейся агрессии. Машина обиженно рявкнула, и я опомнился. Достал сигареты, закурил, попытался успокоиться.

Самым большим достоинством Моисея я считаю то, что он передал людям десять божественных заповедей без собственных комментариев. Дословно. Иначе даже трудно предугадать, во что вылилось бы такое толкование.

Во всяком случае, не бывает худа без добра. Под впечатлением увиденного, я достал телефон и набрал номер Дэна. Он ответил хмуро:

– Ну?..

Я не рассердился.

– Дэн, я хотел извиниться за то, что утром наорал. Мир?

– Ну, ты даешь! – немного оттаял сын, но я понимал, что ему приятно примирение.

– Я тебя очень люблю, – сказал я решительно. – И хочу, чтобы ты это знал.

– Так ты меня назад не отправишь? – уточнил ребенок.

– Нет. Только если сам захочешь.

– Вау! – обрадовался Дэн. И тут же воспользовался ситуацией:

– Па, можно я сегодня с Машкой на дачу поеду? Ее предки меня пригласили.

– А по какому поводу?

– По поводу выходных...

В трубке послышалась возня, и вклинился девичий голос:

– Никита Сергеевич, это Маша. Отпустите Дэна к нам на выходные, а то я одна с тоски умру.

– Здравствуй, Маша, – напомнил я машинально.

– Ой! Здрасти...

– А родители не возражают?

– Не-а. Они у меня продвинутые.

Я вздохнул. Не хотелось выглядеть в глазах детей не продвинутым старым людоедом.

– Хорошо. Только дай мне свой номер телефона на всякий случай.

Она продиктовала и вернула трубку сыну.

– Значит, до завтра? – спросил он, не веря своему счастью.

– До завтра, – согласился я. – И чтоб не позже семи дома был. Мы, наконец, съездим за твоими вещами, или нет?

– Па, может, сам съездишь? – заканючил он.

– Ну да! Откуда я знаю, что брать? И потом, я не хочу рыться в твоих шмотках и твоем столе.

– А ты матери скажи, чтоб она сама сумку собрала!

– А может, сказать матери, чтоб она тебе заодно и памперсы поменяла?! Чтоб в семь дома был. Иначе...

Я подавился словами и переиначил угрозу:

– ...сладкого лишу. Понял?

– Понял.

– Веселись, – разрешил я и многозначительно напомнил:

– Надеюсь, ты меня не сделаешь дедом раньше времени...

– Это не входит в наши планы, – ответил снисходительно сын и дал отбой.

И на том спасибо.

Я посмотрел на часы и решил, что еще успею съездить в школу и поговорить с Юлиной классной руководительницей. Со дня окончания школы прошло три года, но для школьных учителей это не срок. Они помнят все свои выпуски, начиная с первого.

Школа располагалась недалеко от Юлиного дома, и я доехал до нее за десять минут. Погода стояла прекрасная, и во дворе школы мальчишки гоняли в футбол. Я вошел в прохладный вестибюль здания, предъявил охраннику адвокатское удостоверение, выяснил, где учительская, и поднялся на второй этаж.

По счастью я попал в краткий промежуток, когда первая смена закончилась, а вторая еще не началась. Солнечные зайчики в тихом коридоре были пока единственными пятнами на чисто вымытом паркете. Я нашел дверь с табличкой «Учительская» и постучал в нее.

– Да! – ответил женский голос.

Я приоткрыл дверь и осторожно сунулся вовнутрь.

– Добрый день. Простите, мне нужна Головлева Валентина Ивановна.

– Она вышла, – ответила мне единственная пожилая обитательница комнаты. И строго спросила:

– Вы – отец Чупанова?

– Нет-нет, – торопливо отказался я. Мне вполне хватало одного проблемного ребенка. – Мои дети у вас не учатся. Я по другому делу.

– Ну что ж, – с разочарованным вздохом сказала дама, – все равно прошу садиться.

– Спасибо.

Я присел на краешек стула и незаметно осмотрелся. Все учительские похожи друг на друга. Я имею в виду не обстановку, а некую атмосферу, которая присутствует в таких помещениях, даже если вынести из них все предметы, напоминающие об уроках и учениках.

У меня дух школы ассоциируется со строгостью, дисциплиной и справедливостью. Мне везло на педагогов. В пору моего детства мы проводили в школе куда больше времени, чем дома. И не потому, что были так сильно загружены, а потому, что нам было там интересно.

Я осторожно поерзал на жестком стуле. Почему в школе всегда такие неудобные сидения? По логике должно быть совсем наоборот. Стул подо мной скрипнул, пожилая дама оторвалась от чтения журнала и неодобрительно посмотрела в мою сторону. У меня немедленно пересохло в горле, и я ощутил себя пятиклассником в ожидании разгона.

– Простите...

Она кивнула и снова углубилась в чтение, Я поднялся и на цыпочках покинул учительскую. Подожду в коридоре.

Валентина Ивановна появилась почти через полчаса, когда у меня с непривычки затекли ноги. Если уже сейчас начала сказываться привычка к сидячему образу жизни, то что будет лет через десять? Я окликнул бывшую Юлину учительницу, и она замедлила шаги.

– Вы ко мне? – спросила она деловито.

– К вам. Только я не отец Чупанова, – сразу предупредил я вопрос. – Я по поводу Юли Барзиной. Вы ее помните?

– Юлю? – спросила она удивленно. – Конечно! Я была ее классной руководительницей. Что же мы стоим? Входите...

– Только не туда, – быстро сказал я и прикрыл дверь учительской поплотнее. – Это конфиденциальный разговор.

– Да?

Она посмотрела на меня сквозь затемненные оптические очки. Валентине Ивановне, вероятно, было не больше тридцати лет, но привычка к солидности делала ее старше. Старомодная прическа с пышным начесом, длинная юбка до середины икр, коротко остриженные ногти без следов маникюра. На пальцах ни одного кольца, в том числе обручального. Это еще ни о чем не говорило, но мне казалось, что она не замужем. Не могу объяснить почему. Просто мужская интуиция, если хотите.